В год 89 от начала эры Тумана война должна была закончиться. Полным исчезновением одной из сторон. Люди не устали. Люди привыкли воевать, но воевать было некому.
Они поднимались. Мощный серый донжон Санктума лишь раз показался в просвете графитово-серых скал – когда они остановились в долине. Проржавевшие рельсы в язвах охряных, слежавшихся листьев уходили дальше, мимо станции с провалившийся крышей, а железобетонный остов моста, вспучившийся над вихляющей по низине рекой, напоминал самолет, вписавшийся ровно в основание горы. Мост приглашал свернуть с железнодорожной ветки. И когда они, разложив карту прямо на переезде, пытались определиться с направлением – туман сполз. Донжон Санктума был подобен средневековому маяку: круглый, будто шахматная ладья, с едва-едва обтесавшейся зубчатой короной – не тронутый ни войной, ни временем, несокрушимый. Алик первым заметил его.
Алик не знает, кто дал замку имя. Карта лежала возле трупа. Труп был, как и остальные: кость, плотно обтянутая дымчато-серой сухой кожей и подернутые опалово-белой пленкой глаза – без следов разложения, просто «истаивающий». Кажется, так называла мертвых мать.
Карта потерлась в сгибах, углы загнулись, и из-за отворота угла чернела только половина круга, центр которого и содержал в себе надпись крупными печатными буквами: «Санктум».
Это было в двух неделях ходьбы отсюда. Они могли бы идти быстрее, но Несса устала. Хотя причина заключалась не в скорости передвижения. Безнадежность. Бесполезность пути. Они все несли ее в себе, они чувствовали – темное пятно опухоли, прорастающее глубоко, ветвящееся, тянущее силы. Возможно, эта опухоль и стала причиной веры в Санктум. Санктум не в силах был уничтожить болезнь, но он мог приостановить заражение. Этого было более чем достаточно. Санктум стал их Вифлеемской звездой.
Дэни сдернул с плеч рюкзак, отвязал пластиковые бутылки с зеленоватой окантовкой посередине – вода в последний раз оказалась гадкой, кисловатой на вкус и зацвела на второй день – и махнул в сторону реки. «Заражена», – беззвучно ответил Люка.
Люди искали универсальный язык. Чтобы воевать, им нужно было понимать друг друга. Они упрощали, кроили, отсекали ненужное. Пока не поняли, что нужна на деле всего пара фраз. Которые при желании можно заменить жестами.
Люке не обязательно было напоминать – само собой подразумевалось, что воду стоит проверить. Плеснуть на дно, экономно, ногтем отделить пару бледно-розовых кристаллов реагента, дождаться, пока они утонут, оставляя за собой вьющийся ярко-пурпурный след. След размывается быстро, блекнет. И если вода совсем поглотит его, разъедая кристаллы, станет прежней – значит, бутылку можно выкидывать. И идти дальше, искать другой источник, тот, чьи воды окрасятся нежным цветом рассвета.
Они делают одну остановку. Из-за запыхавшейся Нессы. С ней приходится считаться. Война лишь до какого-то момента сводит на нет ценность человеческой жизни. Но когда счет вдруг, неожиданно, перестает идти на тысячи, а потом и на сотни, наступает черед обратного эффекта. И не имеет значения, что пару недель назад они не знали Нессу. Они и о существовании друг друга – не знали.
С того времени прошел месяц – Алик считал. Он отмечает каждый день карандашной линией в тонкой, сшитой суровой ниткой книжке. Ее дала мать, сказала, что на жизнь ему хватит. Пока заполнена половина листов.
То, что Несса присоединилась последней, – не повод игнорировать ее слабость.
Конечно, они истекали слюной, пялились на нее голодно, как стая нежравших волков, почуявших свежую кровь. Но трахнул ее Рэм. Во время остановки, пока остальные кружили вокруг сброшенных в траву банок с тушеным мясом, он молча дернул Нессу за руку и оттащил за перевернутую полусгнившую лодку. Конечно, они слышали – и хриплое, шумное дыхание Рэма, и скулеж Нессы, видели ее заголившуюся дергающуюся коленку со сползшим в гармошку чулком, и запрокинутую голову в ореоле спутавшихся, нечесаных волос. Но когда Рэм вышел и буркнул: «Мы вместе», никто не захотел оспаривать его право. В конце концов, Несса не жратва.
Несса медленно, с нажимом растирает ступни, а они вчетвером затравленно зыркают то на исчезающую за изгибом холма, рассеченную ростками камнеломки дорогу, то на тощие, выставленные напоказ бедра. Не вчетвером. Алик чувствует пристальный взгляд Люки спиной – от него, как от прихода Тумана, – жутко и хочется выхватить нож, дернуться, понять суть надвигающейся опасности. Но, как и с Туманом, – страх не управляется разумом. Поэтому остается только повести плечами, задрать голову, пытаясь отыскать в переплетенье дубовых ветвей отсвет их Вифлеемской звезды.
– Мы не знаем, что нас там ждет.
Всего лишь факт. Такой же, как:
– Ночь надвигается.
Дэни знает это. И все остальные – знают. Ночь сама по себе не страшна. Туман приходит на рассвете, а с Туманом приходят Они. Элементарная математика войны.
У людей не было времени как следует примерить на врага имя. Возможно, если бы тогда, вначале, люди знали, что этот враг уничтожит их, то старались бы лучше. Впрочем, какая разница, если хронику войны вести некому и оставлять ее – не для кого? На взгляд Алика, «Они» – подходящее имя. Алика куда больше интересует вопрос оружия. Пока все, что они могут, – бежать, подниматься выше и выше. За 89 лет это единственно-выработанная, наиболее результативная тактика.
Солнце садится. Небо морщится, лиловеет, словно поле клевера, тронутое ветром. Алик пинает камешек, наблюдает, как он, отскакивая от склона, летит вниз, теряется в тисовых зарослях.
– Нужно идти.
Ладонь едет вверх по бедру – инстинктивное движение. Пальцы касаются гладкой кромки ремня, поддевают ножны за низ, тяжесть ножа давит на ноготь. Алик знает, оружие не защитит, но… с ним все же спокойнее.
– Нужно идти, – выцветшим, пустым – как в пустом ведре – эхом отзывается Люка. Лучше бы молчал и не смотрел – так – на кожаные ремешки, стянувшие бедро Алика.
Санктум кажется продолжением скалы, зубцом, пробившим плотные пласты породы. Алик накрывает глаза ладонью, смотрит сквозь растопыренные пальцы, сквозь текущий сквозь листву, маслянистый солнечный свет, на стены. Капюшон сползает на спину – ветер, коснувшийся головы, несет напоминание о скорой ночи. Он пахнет страхом и родниковой ледяной свежестью. Алик проводит ладонью по едва отросшим волосам – он хочет почувствовать тепло. Но голая шея уже покрывается мурашками, и знакомо тянет в груди.
– Хрень затея. Зачем тащились?
Дэни не прав. Алик, как все, бежал, карабкался, но никогда он не был в месте, подобном этому. И никогда не ощущал всем своим телом абсолютную правильность происходящего. Будто загнанное животное, петляющее, путающее следы, наконец отрывается от погони, втискивает тушу в – свою – нору. Алик поднимает руку, проводит пальцами по шероховатому дереву ворот – оно кажется мягким, разбухшим от влаги, чуть надави – и выступят выпуклые прозрачные капли. Но сейчас оно сочится мутно-белым: то ли известь, то ли мел въелся в поверхность – на коже остаются разводы.
– Нам нужно войти.
Люка тоже чувствует эту правильность. Не приходится даже оборачиваться: она звучит в его голосе.
– Они не устраивают засад. Внутри могут быть люди, но этот вопрос – из решаемых.
Все, что известно, в сущности: Они не устраивают засад, не прячутся, но их никто и не ищет. Не для чего. Никто не знает, как Они убивают и что способно убить их.
С людьми проще. Ты либо договариваешься, либо уничтожаешь. Люка прав: вопрос решаемый.
Алик толкает створку ворот.
«– Мам, мы не можем оставаться здесь. Мы должны идти.
– Чуть-чуть. Подожди. Совсем немного. Здесь безопасно.
– Мама, нам нельзя останавливаться.
Мать спала. Из-под одеяла виднелась только черноволосая макушка и белела мертвой птичкой рука с растопыренными пальцами. В доме были стены. В доме была дверь, а в замочной скважине даже торчал ключ в рыжих крапинках ржавчины. Дом казался надежным убежищем. Алик стоял, прислонившись лбом к пыльному стеклу. По пустым улицам внизу, за мостом, плыли легкие, будто облака, хлопья тумана. Тьма таяла. До рассвета оставалось так мало. Алик приложил ладонь к стеклу: на горизонте, над отравленной неподвижной водой расползалась светлая полоса. Она была пока едва ли шире его мизинца, но она сулила надежду. Алик обещал: как только солнце покажется – нет, коснется указательного, он разбудит мать. Он, не мигая, следил за алым полукружьем и все шире расставлял пальцы. «Позволь маме выспаться. Пожалуйста. Пусть она сможет идти».
Клочья тумана плыли к площади. Еще можно. Еще есть время. Пальцы одеревенели, Алик больше не чувствовал, где заканчивается стекло и начинается кожа – они срослись, они стали единым целым. Солнце дотянулось до среднего, повисло глянцевой каплей – как кровь, когда порежешься, поднимаешь руку и наблюдаешь: вот она собирается в ранке, надувается, вот-вот лопнет, а потом срывается. Туман напоминал снег – нежно-фиолетовый, прохладный. А потом тишину брошенного города вспорол звук – он прокатился по площади, ударился о подножье холма – ледяные иглы звука взметнулись к дому, вонзились в ладонь. Там, в сердце тумана, низко, предостерегающе рычали псы. Алик метнулся к двери и повернул ключ в замочной скважине. Два оборота».
Что хотел найти здесь человек, сделавший отметку на карте? Два кольца замковых стен окружают и площадку, и чернеющий дырами дом, и капеллу с тонкой иглой шпиля, и донжон. Но это всего лишь стены – такие же, как и везде.
Они действуют слаженно. Рэм кивает на квадратную башню, но на самом деле это лишнее – каждый из них жив, потому что знает, что нужно делать. Потому что уже выжил, в одиночку.
Но на этот раз что-то меняется. Алика тянет в донжон. Ему не нужно ничего проверять. Он знает одно: рядом. Близко. Вифлеемская звезда ровно, ярко горит на вспыхивающем отсветами заката небе, прямо над головой Алика. Пальцы, сжимающие нож, ноют – внутри будто кости вибрируют, перестраиваясь.
– Мы не обойдем замок до сумерек. Если бы кто-то хотел нас грохнуть, мы были бы уже мертвы. Еще на дороге.
Люка злится. Но он чувствует то же самое, перехватывает длинный тонкий штырь – в его движениях нет настороженности. Он словно понимает: биться не придется. Вернее…
Не сейчас.
– Я хочу спать.
Несса ноет. Но это проблема Рэма. И в такие моменты Алик рад, что тогда не сорвался первым. Если бы девчонка была его проблемой, он бы сказал: «Заткнись. Не будь такой слабачкой».
Рэм откликается сразу же:
– Помолчи.
Внутри башни холодно. По узкой винтовой лестнице гуляет ветер. Слышно, как далеко вверху, под крышей, он бьется о балки, завиваясь спиралью. Кажется, что это единственный узник Санктума.
– Нам нужно подняться еще выше, – Рэм задирает голову, но с первого этажа видно лишь десяток ступеней.
Алик прислушивается: кроме тоскливого монотонного скулежа ветра – ничего. Он делает шаг, прижимается плечом к стене, когда Люка обгоняет его, пихает за свою спину:
– Не лезь.
Люка идет первым – быстро, не задерживаясь. Его шаги беззвучны: все, что слышит Алик, – пульсацию своей крови в ушах.
И голос – когда он уже на пороге зала, когда Люка останавливается, а сам он – не успевает, утыкается выставленным локтем в спину.
– Я ждала вас.
Существо сидит на полу – по центру, там, где тускнеющий свет солнца рисует вытянутый, нечеткий круг. Сначала кажется, что это просто куча разноцветного тряпья – с белыми пятнами лица и сцепленных пальцев.
Но пальцы разлепляются, начинают двигаться – касаются пола, скользят вдоль линии света.
– У меня нет оружия. Я здесь одна.
Существо поднимается, плавно, как столп огня над сложенными дровами, обретает форму: меховая куртка, коричневое вязаное платье и толстые чулки. Существо подхватывает подол, поворачивается вокруг себя. А голос все звучит – словно внутри головы Алика – глухой, негромкий:
– Сегодня Они не нападут. Сегодня вы можете отдыхать.
Алик, выставив перед собой оружие, идет вперед.
– Стой, идиот.
Существо смотрит на лезвие, переводит взгляд на Алика. Оно напоминает туман – и от этого страх прокатывается от затылка вниз, собирается в животе – игольчатым тяжелым комом.
Размытое, бледное – с глазами цвета унылого, непрекращающегося дождя.
– Обыщешь меня?
– Да.
Существо, помедлив, кивает и разводит руки в стороны.
Оно прохладное и… как вода, будто вот-вот осядет вниз, исчезнет, растечется талым снегом. Руки Алика двигаются по бедрам вверх, рукоять ножа цепляется за тонкий подол платья, под ним видно резинку чулка и – всего секунду – полоску кожи. Этого достаточно – ком в животе вдруг теплеет, начинает трепыхаться. Существо дышит, маленькая круглая грудь ложится в ладонь. Алик закусывает губу и передвигает пальцы выше… еще выше – к плечу. Девочка не отводит взгляда, она наблюдает, и кажется, что уголок губ ползет вверх – в усмешке.
– Ты тискаешься, или что? – Люка отталкивает Алика, и взгляд существа наконец отпускает. Девочка – определенно, девочка – оправляет одежду, натягивает ниже на лоб шапку.
– Ты давно здесь?
Голос Люки – звонкий, чересчур громкий – после ее.
– Давно.
Ее Алику слышать приятнее. Хотя вряд ли ощущение, которое испытываешь, стоя на краю скалы, можно назвать «приятным».
– Зачем?
Алик непонимающе смотрит на Люку: слишком много разговоров, разве не все они бегут? Разве не естественно, что существо нашло здесь убежище?
– Я ждала троих. Кто-то лишний, – девочка поводит плечами и отворачивается. В полосе света кружится пыль, как мошкара или снег, – серебристая вьюга, окутывающая маленькую фигуру.
– Это место называется Санктум?
– Ты можешь называть его как угодно. Что от этого изменится? Если тебе нужна вода, колодец внизу. Третий коридор справа. Не забудь свет – в подвалах легко потеряться.
– Откуда я узнаю, что ты не устроил засаду?
– Люка, это она… Она, не он.
Девочка коротко улыбается – одними губами:
– Ниоткуда, Люка. А вот проверять воду ты наверняка умеешь.
Она не дожидается ответа. Она поворачивается спиной и уходит – вглубь зала, темным пятном соскальзывает на пол, в тень.
Алик хочет спросить, откуда девочка знает, что сегодня нападения не будет? Почему она ждала троих? Почему она вообще кого-то ждала? Он сидит, задумчиво чертя на полу кончиком лезвия круги. Между ними – зал, но Алик чувствует, существо наблюдает за ними – за каждым. За разбирающим рюкзак Дэни. Дэни тоже вертит головой, то и дело поворачивается в ее сторону – он похож на зайца, прижавшего уши, чующего хищника. Дэни слова не скажет – он вообще открывает рот, только чтобы пожрать или зевнуть.
За вполголоса выясняющими отношения Нессой и Рэмом. Алик слышит их шепот: «мне здесь не нравится – не ной – мне она не нравится – заткнись – я хочу уйти – давай, вали вниз, в долину, этого хочешь, да?» Рэм не выдерживает, вскакивает, вздергивает Нессу, тащит за собой, в дверной проем, через который еще раньше ушел Люка.
Алик хотел пойти вместе с ним. Но Люка мотнул головой: «Глаз с нее не своди, понял?»
Как будто Алик не понимает. Он чувствует – снова – глубину и лед под собой, и малость, которая отделяет их от края.
Они были с мамой на севере. Она тогда уже не могла идти долго. И приходилось ползти по крутой тропке, тянущейся по холмам над снежно-серым неспокойным морем. Время от времени до лица Алика долетали капли – на вкус они были горько-соленые. Высота пугала, и все же он смотрел вниз. Как сейчас.
– Ты можешь взять дрова… там, – голос существа звучит как будто со всех сторон, окутывая. И снова Алик чувствует холодок на шее. Голос, который заставляет – встать и подчиняться. Тихий и такой сильный. Он видит, как Дэни послушно тащится к окну, копается, роняет полено, – оно с глухим звуком падает на каменной пол. Глаза привыкают к полумраку. И все же, когда костер разгорается, становится спокойнее. Алик перебирается ближе к огню. Только начиная двигаться, понимает, что ноги затекли.
Несса снова стонет – совсем рядом, за стеной, на лестнице. Если затаиться, можно услышать влажные звуки шлепков и дыхание. Алик чувствует, как жар приливает к лицу. Раньше это не казалось неправильным, и вот вдруг: им не стоило так явно, так – напоказ. Есть вещи, которые нельзя демонстрировать. Есть вещи, которые…
Когда Люка возвращается, становится легче. Он разбивает тишину. Он бросает бутылки на пол, отпинывает их к стене. Он ворошит вещи, роется в карманах рюкзака, достает самокрутки. По залу плывет сладковатый, теплый запах.
– Они заебали. Долбаные кролики. Есть будешь?
Алик улыбается.
– С водой норма. Но внизу холод страшный, – Люка трет ладони друг о друга, натягивает рукава свитера на пальцы.
– Ты бы так же… Если бы давали тебе.
– Алик, мне не дают. Остается давиться злостью, – присаживается, затягивается – с удовольствием, глубоко, жмуря один глаз. – Где жрачка? Дэни, где жрачка? Н-да, негусто, – шуршит бумагой, поднимается.
На голову Алика ложится пахнущий травой и слежавшейся палой листвой плед.
– У тебя нос красный. Заболеешь, задохлик.
Алик не любит этого. Он недовольно спихивает плед – не совсем, конечно, – так, чтобы край закрывал замерзшие ноги. Чтобы под него можно было засунуть ладони.
Пальцы дергают вытянутые петли, мизинец сгибается, расковыривая прореху в ткани. Алик не хочет есть, он чувствует, как усталость вместе с теплом растекается по телу. Чернильная, густая чернота бьется о стены Санктума, нерешительно вплескивается сквозь окно, ползет по каменным плитам, но останавливается пыльной серебряной пеной у костра.
Что если Вифлеемская звезда обманула? Они дошли, но ничего не изменилось. Такая же остановка, как была накануне, – что поменялось? Разве что…
Алик поднимает голову. Он не слышал шагов.
Но узкая ладонь раскрывается прямо перед его лицом. А в ее центре – белый кусок мела.
Когда он был совсем маленьким и быстро уставал, мать старалась держаться людей. Она считала, что, возможно, их спасение – сбиваться в кучи. В одном поселении точно таким же мелом девушка, подоткнув длинный свитер за широкий ремень, чертила на дорожке буквы. Она заставляла детей повторять их – вслух, потом перерисовывать. Алик всегда был смышленым. У него получалось с первого раза.
Пальцы существа гладкие, чуть согнутые, а на коже нет ни одной линии.
– Ты должен выйти.
– Что?
– Туман приближается. Ты должен выйти к воротам.
Кусочек мела подскакивает на ладони, когда Люка бьет по ней снизу.
– Крыша поехала?
Девочка ловко перехватывает мел большим и указательным пальцем, проводит – будто черту по воздуху – перед глазами Алика.
– Ты сказала, что Они сегодня не придут. Почему ты так сказала?
– Потому что защиты еще хватит, – тон существа напоминает тот, которым назывались буквы: «Это просто, не заставляйте меня повторять». Но все совсем не просто. – Только о защите нужно заботиться, понимаешь?
Алик помнит – молочно-белые капли, которыми сочилось разбухшее, влажное дерево ворот. Помнит разводы и линии.
– Вот вали и заботься. Мы позаботимся о себе сами, – Люка хочет снова ударить. Но Алик успевает обхватить его запястье, останавливая.
– Подожди. Знаки на воротах?
Она не отвечает, она протягивает узкую, в пол-ладони, дощечку. Возможно, они с мамой оставались в поселении слишком мало, может быть, его не успели научить всему – но он не умеет прочесть написанного.
Рука Люки дергается под пальцами, и Алик давит сильнее. Он чувствует – неявно, необъяснимо – то, что заставило его идти в Санктум.
– Вали и рисуй сама все, что тебе вздумается. В чем вопрос?
Девочка качает головой, переводит взгляд на Люку.
– Ты можешь верить мне, а можешь ничего не делать и посмотреть, что будет. Как тебе?
– Подожди, я видел. На воротах. Люка, она здесь одна. Она жива. Может, стоит…
– Именно. Она здесь одна. И кто устраивал художества до нас?
– Приходили другие. Другие были не те.
– И где они теперь?
– Ушли.
– Ах да.
Алик поднимается. Пальцы девочки ничуть не стали теплее, мел выскальзывает: он слишком маленький, что таким начертишь?
– Я сделаю, Люка.
– Вы ебанулись.
Она вытирает пальцы о подол, всовывает в руку Алика дощечку. Люка наблюдает, скептически поджав губы. Это бесит: он всегда лучше всех знает, что нужно делать. Ему нужно – идти впереди, накрывать дерьмовым пледом, не верить, что Алик может. Сам. Что он выжил – один. Без Люки. Без всей этой доставшей порядком компанией. И выйти к воротам – он точно способен.
– Мне нужно только повторить написанное?
– Да.
– Нет, блядь. Скажите, что я не вижу этого. А вокруг костра ритуальный танец не сплясать? Какого хера происходит? Алик, думай башкой: туман не доберется сюда. Туман, твою мать, не умеет читать. Он не исчезнет, если ты напишешь «брысь».
– Отвали.
– Какого хера ты вообще к нему привязалась? Почему не ко мне? Скопировать твои спасительные каракули могу и я.
– Не можешь, – существо подается вперед, приподнимается на цыпочки – долго, не мигая, смотрит на Люку. – Ты слаб.
Алику кажется, что она усмехается. Ему не хочется выходить, но отказаться сейчас нельзя. Поздно. Отказаться – показать Люке свою слабость, признать. Алик смотрит в окно: из-за стального цвета облаков, ярко очерченных по контуру, выплывает круглая луна с откусанным боком. Во дворе должно быть светло. До ворот не так далеко. Только створка открывается наружу, значит, придется выйти. Алик поводит плечами, засовывает дощечку в карман штанов, но тут же снова достает ее, сжимает в кулаке: мало ли, можно и потерять.
– Я скоро вернусь.
Твердо. Уверенно.
– Да похрен.
Алик медлит.
– Ты будешь здесь?
– А что, составить тебе компанию?
– Нет.
– Буду сторожить рехнутую.
Алик идет к арке, звук шагов отскакивает от стен и возвращается, умножаясь на десять, – как будто следом крадутся преследователи.
– Бля, Дэни. Да сходи с ним.
На пороге Алик вздрагивает, едва не роняя мел и дощечку: две тени, вытянутые, узкие, льнут к плитам. Он хочет выхватить нож, рука судорожно дергается – и останавливается. Рэм с Нессой возвращаются.
– Куда?
– Он тронулся. Пусть валит, погуляет, – голос Люки дрожит от злости.
Алик достает нож. Ему чудится, что внизу, за стенами, протяжно, тоскливо воют псы.
Он благодарен, что Дэни следует за ним. Хотя это не то, в чем следует признаваться.