Люка не произносит ни слова, когда Алик возвращается. Даже не смотрит в его сторону. Ковыряет ножом в банке, подцепляет куски мяса и жует – как будто важнее жрачки ничего нет в этом мире.
Алик замерз, пока поднимался по лестнице, сжимал зубы, старался, чтобы они не стучали. Дэни за ворота даже не вышел. Прислонился к створке и кивнул: «Шустрее». Мел выскальзывал, ногти царапали дерево, казалось, что, пока он стоит и вырисовывает буквы, позади по дороге ползет туман. И каждый раз когда порыв ветра гнул ветви деревьев, а листья терлись друг о друга, перешептываясь, Алик замирал. «Ты не веришь?» Возможно, для того чтобы воевать, требовалось всего несколько фраз, но сейчас, посреди ночи, вдруг необходимо стало слышать – что угодно, бессмыслицу, байки, смех – просто голос. Но Дэни не тот, кто мог в этом помочь. Дэни не Люка, он лишь пожал плечами и процедил: «Не знаю. Пусть будет».
Алику кажется, что он не на воротах писал, а здесь, посреди зала провел белую жирную линию: с одной стороны остался он, с другой – остальные.
– Мел закончился, – Алик кладет дощечку на пол, рядом с коленом существа.
– Поэтому остался лишь день.
Она не говорит «спасибо», вообще больше ничего не добавляет – так и сидит, скрестив ноги и сложив ладони на колени. Пахнет – осенними яблоками и речным песком. Алик, помедлив, кивает и уходит.
Он ложится спать, не ужиная.
Несса с Рэмом снова трахаются. В двух шагах, под накинутыми сверху куртками.
– Блядь, сколько можно… – Люка бормочет это прямо в шею Алику, обжигая влажным дыханием и без того мокрую кожу. Алик елозит – ему душно и неудобно. Ему хочется заткнуть уши, чтобы не слышать сопения Дэни и хлюпанья-всхлипов Несси. Ему хочется отодвинуться. Но стоит шевельнуться, как Люка придвигается ближе, рука ложится поверх живота, дергает к себе.
– Алик…
У них обоих стоит. Если ладонь Люки съедет еще чуть… И думается, что Нессу стоило придушить, как только она нарисовалась. Если бы только это помогло. Если бы.
Алик хочет пить. Но до бутылки нужно тянуться. Бутылку подтащил к себе Дэни еще с вечера. А остальные – в рюкзаке. На случай если придется сматываться быстро. Алик разлепляет пересохшие губы, касается языком неба. Пальцы Люки подцепляют низ футболки и останавливаются. Живот поджимается.
Там, у самой кромки северного моря, он спросил у мамы: «Мой отец умер?» Она медлила с ответом, вглядывалась в розовое, как кожица яблока, небо. Алик знал, она выбирала, соврать или сказать правду. «Он любил нас. Но иногда когда любишь, приходится расставаться». Алик чувствовал: она выбрала второе.
Ладонь Люки шершавая, сухая и горячая. Ложится – между сползшими на бедра штанами и пупком, неуверенно едет вбок и потом вниз. Медленно. Позволяя решить.
«А ты любила его?» Если ей хотелось верить в ложь… «Да. Только любовь позволяет нам остаться людьми».
Алик задерживает дыхание, отставляет руку, несильно пихает Люку локтем.
– Отстань.
Он не умеет верить в то, во что верила мама.
Алик спит чутко. И просыпается – не от звука, от предчувствия. Не опасности – от опасности в носу щиплет и в груди холодеет. Сейчас – лишь тревога, как будто воздуха не хватает. Лунный свет течет по грязным плитам серебряной полосой. Она заканчивается ровно возле головы Алика. Люка отодвинулся. Люка поставил – между ними – рюкзак.
Существо не крадется, оно не пытается скрыться. Переступает через полосу, идет к арке. Секунда – и ее нет, только, словно капли воды с потолка о ступени, слышатся ее быстрые шаги.
Алик не собирается никого будить – он лишь проверит. Глаза Дэни блестят в темноте, в них вопрос, понятый и без слов. В ответ тоже – достаточно молча качнуть головой, указать на дверной проем.
Когда Алик выходит, шаги уже не слышны. Санктум молчит. Санктум прислушивается к Алику, испытывая.
Из узкой бойницы виден весь двор и существо на полпути к воротам. Сердце болезненно сжимается, а потом начинает одурело частить. И в такт его оголтелому «тудум» скачут мысли. Алик несется вниз по выщербленным ступеням донжона.
Створка ворот хлопает от ветра, когда он перепрыгивает через порог – и все, больше ничего не происходит. Двор пуст. Алик двумя пальцами вытягивает нож, отступает в тень крепостной стены. Возвращаться и будить остальных. Либо крикнуть. Либо идти вперед. Алик крадется, пригнувшись, до ступеней у ворот. Взбегает на верх крепостной стены. И останавливается.
Туман цепляется за ветки деревьев, стелется по земле. Он кажется темно-фиолетовым морем, взметнувшим волны до неба, но не сумевшим перемахнуть через стены Санктума и присмиревшим у ног существа. Туман лижет носы ее ботинок, гирляндами высушенных водорослей виснет на голых запястьях. Алик видит сжатые губы, но он может поклясться, что в полной тишине – ни ветра, ни свиста ночных птиц – мягкой вибрацией в грудине отдается шепот. Ее. И каждый раз когда море клубится, начинает подбираться для нового броска, по ее телу проходит волной дрожь. Но шепот ни на миг не смолкает – до головокружения, до потери ориентации, путает, уводит, успокаивая. Алик моргает – ногти скребут камень.
Существо стоит пятками на деревянном пороге – носками на дороге, как будто Санктум дает ей силу. Туман выгибается дугой, спиной рассерженной рыси, зарывается в каменное крошево плит, шипит, оставляет на земле тяжелые капли. Зверь ранен, зверь рычит. Существо не двигается. Лицо, припыленное лунным светом, кажется закрытым зеркальным забралом. Воин и дракон. Из маминых сказок. Сейчас она другая. Сейчас она красива, как красивы брошенные мраморные статуи, забытые, заросшие диким шиповником – в городах, названий которых Алик никогда не узнает.
Туман тает. Впервые Алик видит, как он сдается, отползает, не получив своего.
– Дай мне… Дай мне…
Слова ломкие, оледеневшие – вырываются вместе с облачком пара изо рта. Алик понимает, чего желает. Но не умеет это назвать.
Рукоять ножа впилась в ребро ладони, к коже прилип песок. Пальцы разгибаются неохотно, горят, когда к ним вновь приливает кровь – а в мягком, податливом камне остаются три неглубоких бороздки.
– Ты пропустил букву.
Существо смотрит на него снизу вверх.
– С Ними нельзя бороться. Ты не можешь…
– Не могу. Это просто туман.
– С него все и началось, разве нет?
– Все началось гораздо раньше, чем ты думаешь.
Она не ждет Алика. Идет вперед, и ему приходится догонять ее. Ступени лестницы трескаются под ногами, камни выскакивают из-под подошв. И Санктум вдруг не выглядит таким надежным, как снизу, из долины. Он всего лишь древний замок. Не убежище. Не спасение.
– Что значит, ты ждала троих?
– Три оружия. Три. Не больше.
Девочка оборачивается на пороге, ее глаза – потемневшие, уставшие – кажутся фиолетовыми, в цвет тумана. Она не пугает больше. Слабая – цепляется за кольцо, тянет за него, а дверь не поддается. Алик опускает ладонь рядом – пальцы сталкиваются, влажные, скользкие, будто стебли травы в россыпи росы.
– Как твое имя?
Она дергает дверь, оступается. Алику нравится держать ее – вот так, обхватив одной рукой, касаясь ладонью груди под петлями шарфа, чувствуя дыхание. От запаха теплого осеннего сада, спрятавшихся в палой листве яблок, дождя и затухающих костров кожа покрывается мурашками. Не удержаться – ткнуться носом в шею, за ухом, между поднятым воротником и кромкой шапки, вдохнуть насколько возможно глубоко, запечатать этот запах в себе. Девочка выворачивается, выскальзывает из-под руки. Вовремя. Алику стыдно. За тянущую тяжесть в паху, за ополоумевшее сердце и за вставший член. Он торопится открыть дверь, дергает – это совсем не сложно.
Тишина башни накрывает их куполом. Он видел подобные в городе. Огромные, с металлическим каркасом, над мертвой, иссеченной трещинами землей и высушенными змеиными телами растений. Тусклый свет, расколотый частой решеткой окна, лужами застыл на полу: выщербленный камень ступеней – двух, шероховатая поверхность стены. Дальше – темнота.
Существо подставляет руку под свет, смотрит на свое запястье, а потом вдруг отступает на шаг – граница света проходит ровно: по правому плечу и левой груди. Ее лица не видно, но видно, как пальцы прихватывают подол, медленно тянут его. До коленей, не останавливаясь, выше, до середины бедра, до спущенных петель, длинной узкой стрелой уходящих вверх. Алик знает, существо смотрит на него. А он не может отвести взгляда от широких резинок, выше которых молочно, матово светлеет кожа. Граница.
Она легкая. Держать ее – на весу – так просто. Но Алик не знает, что делать дальше. Нет, он знает, конечно, – в общем. Видел в журналах, которые время от времени находил в городах. Но что должно быть между «сейчас» и той жаркой, стягивающей мышцы в напряженный ком картинкой? Алику как будто бы достаточно прижимать девочку к стене, трогать, сминая и задравшееся платье, и теплый, вздымающийся под рукой бок, и маленькую грудь. Но ей же наверняка неудобно так: висеть, не касаясь ногами пола, – Алик спохватывается, выдыхает со свистом.
Или?.. Ей удобно, нормально – потому что существо обнимает его двумя руками за плечи, сгибает ноги, стискивает коленями бедра. Она дергает ремень, ловко расстегивает штаны Алика и обхватывает член. Не так, как он сам делает себе – всей ладонью, сильно – двумя пальцами, сомкнутыми в кольцо, невесомо проводит ими вдоль и приподнимается, вжимается грудью.
Кажется, что стены Санктума немыслимо, неотвратимо сдвигаются, сдавливают до черноты – и воздуха не остается. Перед глазами лишь они – покрытые пленкой серебристой влаги, пористые, как панцирь животного. В них необходимо упереться ладонью, отталкивая, пытаясь вздохнуть.
Алику было бы проще, если бы она сказала что-то вроде того, что шепчет иногда Несса: «Подожди. Осторожнее. Ты слишком большой». Такое слышать было почему-то особенно невыносимо. После этих слов член начинал болезненно пульсировать и перед глазами, неправдоподобно яркие, уродливые, будто нарисованные на стене, мелькали картинки. Но существо молчит. И понять сложно: правильно ли Алик делает? А может, он просто не «слишком большой»? Может…
Она дышит. Глубоко, ровно – словно волны накатывают на берег. Внутри она обжигающе жаркая и тесная.
Дэни говорил, нужно обязательно вытащить. Обязательно, чтобы потом не было проблем. Алик помнит об этом, но ему кажется, что еще можно… чуть-чуть. А потом забывает. Алик вталкивается, сжимает зубы, подгоняя: еще… еще… еще… Стискивает бедра девочки, вытянувшись, привстав на цыпочки, чтобы войти совсем, насколько возможно – мышцы болезненно сводит и отпускает, только тело еще некоторое время вздрагивает.
Алику хорошо, но к этому «хорошо» примешивается чувство тревоги. Он трахнул ее, но все произошло гораздо быстрее, чем обычно у Рэма с Нессой. Что если есть что-то еще? Что они упустили. Алик отступает назад, чтобы лицо существа попало в полосу света, проводит ладонью по ее щеке, вглядывается.
– Как… ты?
Девочка улыбается.
Они поднимаются наверх молча. Алик думает: стоит ли ему на утро, так же, как Рэм, небрежно и уверенно бросить: «Мы вместе»? Чтобы ни у кого и сомнений не осталось. Он не уверен. И, постояв над своим рюкзаком, разворачивается, уходит к дальней стене зала, укладывается, бережно прижимая существо к себе.

– Она остановила туман. Клянусь, Люка, я видел, – Алик шепчет, наклонившись вперед, касаясь лбом виска Люки.
– Ты мог видеть только ее сиськи и дырку. Все остальное – фантазии. Получил, что хотел? Уймись.
Существо еще спало, когда Алик проснулся. Ее тело было совсем холодное, и он, помедлив, стянул с себя пальто, накинул поверх – она так свернулась, что пальто хватило, чтобы скрыть ее полностью. Она завозилась, уткнулась носом в сложенные ладони, и Алик почувствовал, как внутри, в груди, толкнулось, укололо что-то незнакомое, чужое.
– Я видел.
Люка делит вяленое мясо – нож отсекает ровные части от куска: всем поровну. Они так договорились еще вначале: вместе – значит, вместе. Может быть, поэтому они и прошли столько, не передравшись? Лезвие застывает, рассекая плотную коричневую корку, Люка смотрит на Алика. Тонкий ломтик с белыми прожилками ложится на бумагу.
– Что если… если у нее есть оружие? Если мы можем что-то сделать, не просто бежать? Мы не знаем, мы ничего не знаем, почему не попробовать?
– Мы знаем достаточно, чтобы выживать.
Сероватый редкий свет солнца пробивается сквозь решетку окна на восточной стене, теряется в полумраке зала. На рассвете шел дождь – капли глухо бились о крышу далеко над головой, шумело в водостоке. Алику было спокойно. Настолько, что не хотелось спать – такое спокойствие случается редко – хотелось выпить его, как настой трав, подслащенный кубиком случайно найденного сахара: глоток за глотком, не торопясь. Существо было рядом, Алик украдкой гладил большим пальцем ее шею, забравшись под шарф.
– Но этого мало, Люка. Мне мало.
Люка пододвигает бумагу, опускает ладонь на затылок Алика, настойчиво притягивает к себе. Его глаза – яркие, теплые – совсем рядом, настолько, что становится не по себе.
– Ты… веришь… ей?
Алик сглатывает, дергается, но рука не отпускает, давит сильнее.
– Верю.
Голова по инерции откидывается назад.
– Дебил, – в его голосе сожаление и злость, наверное. Бессильная, сжатая, как пружина. – Вернутся остальные – решим, что делать. Ешь.
Алик задумчиво сворачивает ломтик мяса. Останавливается. Оглядывается к дальней стене. А потом встает и, прихватив бумагу, идет к существу.

Они спорят. Развернув карту, но почти сразу же забыв о ней. Несса ничего не решает. Несса раскладывает мокрую одежду вокруг костра: встряхивает, расправляет и цепляет на рюкзаки и бутылки с водой – к вечеру ее можно будет надеть. Она не высохнет до конца, а Алик терпеть не может зябкое, липкое ощущение влажной ткани на коже. Если они останутся, то этого можно избежать.
– Никто не знает, когда придут Они. Туман сюда не доберется.
– Но он был здесь вчера.
– Тогда почему мы еще живы?
– Она остановила…
– Заткнись, Алик.
Дэни чешет голый живот, неловко поводит плечами:
– Здесь есть вода. Можно выйти и найти жрачку. Чем плохо, Люка? Почему не переждать какое-то время тут?
– Я не против. Остаться здесь – лучшее, что мы можем сделать. Потому что мы сдохнем с большей вероятностью, если попремся сейчас в долину. Но вопрос в другом. Идиот хочет, чтобы мы сражались.
Полено сухо трещит и обваливается, взметнув сноп искр. Огоньки пляшут, отражаясь в глазах Люки.
– Ну… – Рэм облизывает губы, вертит бутылку между ладоней – он вообще не любит ничего решать. Ему все равно – куда идти. Алик не знает наверняка – когда он появился, парни уже были вместе – но предположить несложно: Рэму легче тащиться в компании, чем одному.– Такое возможно? А если да?
– За все это время никто не нашел оружия, а тут мы – оп-па – получаем подарок от долбанутого нечто.
– Подожди, слухи же были…
– Я хочу уйти, – Несса шепчет, настойчиво дергая Рэма за руку.
– Помолчи. Вопрос только один: если уходить, то прямо сейчас, чтобы успеть спуститься в долину дотемна и не навернуться в скалах. Но торчать на рассвете в низине – это… Что решаем?
Алик оборачивается, смотрит на скорчившееся у стены существо: она вытянула перед собой ладонь, сгибает и разгибает пальцы, наблюдает за тем, как неяркий луч вьется вокруг них, опутывает, словно нитями.
– Что значит «решать»? Каждый волен делать, что хочет, – Люка вскакивает – кажется, та сжатая пружина ярости наконец выстреливает – гибкое длинное тело распрямляется. Но нет – он потягивается, встряхивает куртку и снова раскладывает ее перед огнем. – Каждый сам за себя. Дверь открыта.
Времени – принять решение – мало. Солнце неловко, тяжело делает последний рывок до высшей точки, дальше время пойдет быстрее. Алик не знает, с чем это связано. Может, с тем, что спускаться всегда легче, чем подниматься. Он открывает книжку и чертит еще одну ровную линию – она выходит длиннее, чем остальные. Подумав, Алик обводит ее в круг: особый день.
Ему не нравится, что, как только все разбредаются: Люка – разведать окрестности, а Рэм с Нессой – мыться, Дэни кружит по залу, и в какой-то момент оказывается совсем рядом с существом, присаживается перед ней на корточки. Алик наблюдает за ними исподлобья, пальцы инстинктивно опускаются на оружие, скользят вдоль лезвия в ножнах. И когда девочка дергается, как будто ее толкнули, он вскакивает:
– Не трогай.