Алик не подходит близко, останавливается в паре шагов, настороженно прищурившись, не отводя взгляда от парня. Дэни сильнее – но Алик знает это, и никогда не подпускает его близко. Пока не приходит время нанести удар. Они дрались. Они все друг про друга знают. Хотя вряд ли это заставляет парня хмыкнуть, поднять руки, демонстрируя, что биться он не собирается. Он молча выходит из зала, почти коснувшись плечом Алика. Он признает право первого. Но Алик знает: лишь пока.
Алик садится рядом с существом. Он собирается что-нибудь сказать. Но только открывает рот и… слов слишком мало, и все они значимые, по делу – а таких, чтобы просто так, просто чтобы она улыбнулась – не вспомнить. Он снова хочет. Стоит подумать, как хорошо было двигаться в ней, как болело внутри, как боль, словно почка, лопнула и распустилась, – начинают ныть кончики пальцев.
Алик все утро наблюдал за Рэмом и Нессой – что же было пропущено вчера? Но не находил ответа. Поэтому и сейчас он, не отводя встревоженного взгляда от существа, опускает ладонь ей на колено, ведет вверх. И сглатывает судорожно, когда ее ноги сгибаются, а бедра плавно разъезжаются. Алик ложится сверху, ему нравится чувствовать ее под собой. Так даже лучше, чем накануне, так он всем своим телом ощущает ее хрупкость и мягкость. Он не хочет торопиться, ему вообще кажется, что он вскальзывает очень медленно, не толчком, плавно. И зажмуривается от жара, опутывающего его –сантиметр за сантиметром. Алику горячо – не только члену, даже затылок обжигает, будто он лежит близко к костру. Он очень старается не двигаться слишком быстро. Приподнимается, вопросительно глядит на существо. Ее ресницы мелко дрожат, и губы сжаты в тонкую белую линию. И под сбившимся шарфом видно даже трепещущий под кожей пульс. Как запутавшийся в складках одежды листок.
Алик упирается согнутой рукой в пол, другой распахивает полы ее куртки, сдвигает широкий ворот платья. Ему до дрожи в пальцах приятно касаться белой груди с маленьким розовым соском, обводить ее по контуру, сжимать. Существо начинает подаваться навстречу – значит, можно быстрее. Значит, ей нравится. Алик улыбается, дует на сосок, трется о него сомкнутыми губами.
Он снова вспоминает слова Дэни, останавливается, вслушиваясь в себя: пульсация крови, сведенные мышцы, кажущиеся стальными лентами, прошившими тело, и солодковая сладость не языке. Алику не хочется выходить из девочки. Алик опускает ладонь на ее живот – ему кажется, он чувствует, как дрожит у нее внутри, чувствует толчки собственной спермы. Алику жарко и мокро. Как бродячему собачонышу, вылезшему из воды, – хочется встряхнуться.
Если ее живот округлится, станет упругим и твердым, как пузырь, – что в этом плохого? Алик соскальзывает с девочки на бок, тычется сухими губами в жаркую влажную шею – он смог бы защитить их обоих: и существо, и маленького.
Девочка возится, сдвигает колени. Алику хочется сделать что-то, чтобы ей стало хоть чуть-чуть приятно, как ему только что. Он приподнимается – ее лицо слишком близко, чтобы можно было разглядеть, сплошной многоцветный туман: серость глаз, темные мазки бровей и ресниц и нежное, розоватое – рассветное – у скул. Алик наклоняется – еще ближе, все перемешивается, плывет. Он делает то, что делала иногда мама: касается губами гладкой прохладной щеки. Существо жадно втягивает носом воздух – ее ладони ложатся на лопатки Алика, едут вниз по спине. Теперь они уткнулись друг в друга. Это можно прекратить, всего лишь пошевелившись. Но это приятно. Ничуть не хуже того, как было только что.
Люка возвращается быстрее остальных. Он даже не глядит на Алика, но Алику все равно неуютно теперь, перед ним, лежать рядом с существом. Возможно, причина в понимании: пружина вот-вот взовьется. Напряжение металла чувствуется. Предел рядом.
Люка пересекает зал и швыряет тушку кролика на пол, рядом с головой Алика. Зверек пахнет влажным мехом и тонко, пряно – страхом. Можно подумать, что он еще дышит, как будто бы бок мерно вздымается. Но это от дыхания Алика. У кроличьего носа – розового, с пятнышком – засохла кровь.
– Займись чем-нибудь полезным.
Алик сжимает между пальцами кроличьи уши – тушка тяжелая, мяса хватит всем.

Он отдает четверть своей доли существу. Она ест молча, аккуратно отделяя длинные волокна от мяса и отправляя в рот. Ей удается закончить ужин позже Алика. Он передает бутылку, наблюдает за тем, как существо облизывает пальцы, отвинчивает крышку и вдруг замирает, выпрямившись.
Алик тоже чувствует – головокружение и мелкое болезненное покалывание в ладонях.
– Они приближаются.
Существо говорит это только ему, ничуть не удивляясь ответному кивку. Это ощущение не удивляет и Алика – он складывает ладони вместе, плотно прижимает друг к другу: пульс в кончиках пальцев толкается ритмично-возбужденно, торопливо. Они приближаются.
– Ты выбран.
Алик знает и это.
Существо поднимается – очертания ее текучего тела вдруг становятся четче, определеннее, словно туман плотнеет, набирая силу.
– Буду внизу. Приходите на закате, я отдам вам оружие.
Она останавливается лишь на пороге зала – не оглядывается на Алика, нет, – смотрит только на Люку, как будто больше никого нет.
– Ты можешь задать мне свои вопросы. Я отвечу. Если ответы хоть сколько-то тебе будут полезны.
Люка кивает и молча следует за ней. Алик чувствует, как в носу начинает щекотать и кровь горячит щеки.

Никто не покидает Санктум до заката. Солнце золотит растрескавшиеся, будто из пересохшего песка, стены, темнеет, насаженное на зубцы донжона, лопается, течет алым. И небо, как от удара, набухает, становится фиолетово-красным у самой раны.
Люка не рассказывает, о чем он говорил с существом. Он отсутствовал долго, – Алик кружил по залу, останавливался у арки, прислушивался к гулкой пустой тишине винтовой лестницы и снова шел, скользя ладонью по холодному неровному камню стены.
Несса с Рэмом поссорились. Алик знает: она хотела уйти, он ударил ее. Несильно приложил ладонью по губам. Несса размазывала кровь по подбородку и рыдала, словно ей отняли руку. Рана на деле была пустяковая, просто кожица лопнула, и, глядя на Нессу, казалось, что она вгрызлась зубами в кусок свежего мяса. В конце концов, Рэм сказал: «Ты остаешься», – и она подчинилась. Ей некуда идти.
Алик ждет. Он водит острием ножа по своему запястью – от холода металла волоски встают дыбом и кожа покрывается пупырышками – он прислушивается к себе. Они идут. Передвигаются быстрее человека, но и не торопятся – не сворачивая, неотвратимо. Они знают, кто их цель.
Солнце касается черепицы на крышах внизу. Алик встает.
– Мы умрем, – Люка, крепко зажав лезвие пальцами между складками тряпки, поднимает голову. Он спокоен. Лезвие проскальзывает, показывается – масляно блестящее, гладкое, как вода озера в низине.
Алик встряхивает куртку, кроличий мех оторочки шевелится, льнет к коже. Шерсть все еще теплая от костра – в узлах толстых ниток черной росой застыл пепел. У мамы плохо получалось – вязать. Она колола пальцы деревянными спицами, дергала клубок и кусала губы. Но когда мама умерла, Алик еще рос. Он долго носил куртку, которую она сделала для него, но однажды ее пришлось заменить на другую, найденную в чужом рюкзаке, брошенном в чужом доме.

Алика настораживает запах – слишком густой, маслянистый, пленкой облепляющий легкие. Он старается задержать дыхание, но голова все равно плывет, и очертания стен двоятся. Алик поводит носом, хмурится, но все равно спускается – ступенька за ступенькой, в подвал.
Запах кажется смутно знакомым. Он предупреждает об опасности и связывает по рукам и ногам.
Алик считает повороты: к колодцу направо, но ему дальше, вперед. Первая комната, вторая. Поворот. Винтовая лестница, уходящая вниз – ступени вот-вот рассыплются под его ногами – как пройдут остальные? Они же следуют за ним? Лаз узкий – даже локти не расставить: шаркаются о каменные стены. Языки пламени лижут промасленную ткань факела, беснуются, огрызаются, рычат на темноту.
Еще один виток, и внизу, как монета на дне колодца, проблескивает свет.
Алик сглатывает, стараясь не думать о тошноте, подступающей к горлу.
Существо кажется чужим. Незнакомым, холодным – как в первую их встречу. Только совсем не таким жалким. Впрочем, жалкой она никогда не была. Но сейчас от нее жутко, волоски по всему телу дыбятся – что-то внутри, не подводившее ни разу, ощеривается: «Уходи». Но Алик не волк и не пойманный Люкой кролик. Он может выбрать: бежать или остаться.
Алик смотрит на существо, потом обводит взглядом нору-комнату: пять на пять шагов, не больше, низкий потолок, факел и чадящий, съежившийся пучок черной травы на выступе между тремя каменными тумбами. Существо сидит на той, что посередине: подогнула под себя ноги, глядит на Алика, не мигая, белыми, затянутыми матовой пленкой глазами – как те, «истаивающие». Алику по-животному страшно от мертвенности ее взгляда. Существо соскальзывает с плиты, упирается в ее край ладонями:
– Снимите их.
И только тут Алик понимает, что остальные шли за ним. Люка выступает вперед, пихнув плечом. Как обычно.
Но не в этот раз.
– Уйди.
Алик сдирает кожу на пальцах о колкий край плиты – ему душно и нечем дышать. От пота, бегущего по спине, промокла не только рубашка, но и куртка. Наверное, не стоило ее надевать.
Люка смотрит. Он ждет. Но Алик может сам – плита поддается. Дэни и Рэм поднимают другую, застывают. Несса сдавленно всхлипывает. Алик не отвлекается, Алик давит на камень, упираясь ногами в основании тумбы.
Оттуда, изнутри тянет стужей – это даже приятно, когда холодок, наконец, касается мокрого лица Алика. Он вытирает лоб рукавом, моргает, вглядываясь. Он не сразу видит кости: они почти сливаются с молочно-белым покрывалом, высушенные, чистые и завораживающие, завернутые в тусклый шелк одежд. Но оружие замечает сразу: черный, затаившийся летучей мышью, сложившей крылья, арбалет.
Алику хочется коснуться вышивки на нетронутом, будто его вчера положили в гробницу, покрывале. Чтобы только не представлять, как оружие щерится стальным клыком стрелы, подчиняясь единственному жесту.
Существо замечает движение, холодными пальцами накрывает руку Алика. Ее голос звучит иначе, когда она обращается к нему – ведь по-другому же? Эта особенность – как дуновение ветра в подземелье, но Алик чувствует его, сразу же откликаясь.
– Отойди. Еще рано.
Существо сгребает кости, складывает в одну кучу на полу, под выступом, где все еще чадит пучок травы, – почти под ноги Рэма. И когда череп выскальзывает, катится и замирает у ноги Рэма, он отпихивает его назад, в кучу. Несса снова ноет. Закрыла рот ладонью, чтобы не скулить, а в расширившихся глазах – ужас.
Алик думает, почему ткань внутри гробницы выглядит нетронутой, но костям при этом – определенно – много лет? Почему мех на оторочке куртки гладкий и блестящий?
Он не успевает задать вопрос.
– Ты не получишь оружия, – существо вдруг становится похоже на суетящуюся Нессу, когда та готовит еду или стирает. Она зажимает в руке три мелких косточки, тычет ими в Люку. Алик знает, почему существо торопится: Они близко.
– Ты уже обрадовала меня этим. И я сказал: выгнать не сможешь. Я буду здесь и без твоего мифического оружия. Раньше справлялся.
Существо морщится и пожимает плечами. Она проводит рукой перед лицом Дэни. Понятно, что нужно выбрать. Как выбирали они из тонких струганных палочек, кому идти за водой или разведывать дорогу. Алик смотрит на ту косточку, что слева: он знает, она – его. Ее не возьмет ни Дэни, ни Рэм.
– Зачем это? – Люка подходит к тлеющей траве, наклоняется, осторожно втягивает ноздрями воздух.
– Чтобы вы увидели. Врага.

Звуки смешно растягиваются, как будто и Люка, и существо говорят на чужом, птичьем языке. Но Алик понимает его.
Дэми забирает ту, что в середине, а Рэм, поколебавшись, правую. Все происходит быстро – но Алику кажется, что медленно, будто время густеет, спутывает тело, не позволяя ему двигаться, как надо. Надо, чтобы выжить.
Он не уверен, что сможет сражаться. Не понимает: зачем существо вцепляется в него ледяными острыми пальцами, подводит к саркофагу? Он видит только – четко, черно, резкими углами и изогнутыми линиями – затаившуюся, готовую вспорхнуть летучую мышь.
– Может… хватит…
В ушах шумит густая горячая кровь. Толчки тяжелые, отдающееся во всем теле – тиканье круглых часов с металлической шляпкой и палочкой на верхушке, которые мама иногда заводила, устанавливая время по своему желанию. Обычно они болтались на рюкзаке, подвешенные на толстой веревке. И Алик, идя следом за матерью, смотрел на остро заточенные концы стрелок, не желающие двигаться.
– Я не… умею…
– Это твое оружие, Алик. Всегда было твоим.
Алик чуть не опрокидывается назад, когда его дергают, разворачивают к себе, – у Люки черные злые глаза, как дым над горящим городом.
– Прекрати. Подумай своей головой хоть раз. Если мы будем верить в этот бред, если… Мы все нахрен погибнем. Ты же выглядишь сейчас так, будто тебя ведут на прогулку в этот… в рай.
Алик смотрит на Люку – ему странно, он уже совсем не чувствует своего тела, только пальцы, давящие на ребра, и дыхание на своей шее. И оно мешает.
– Я… выбрал… – Алик выскальзывает из рук Люки, отпихивает их от себя – опирается ладонью о прохладный шелк покрывала. Чувствует – пульс в черном съежившемся теле арбалета. Отдергивается и шипит. Острый край стрелы, спрятавшейся под оружием, царапает запястье. Кровь тяжело шлепается на шелк, расползается паутиной. Перед глазами рассветно розовеет.
– Алик…
Алик пытается сморгнуть пелену, оборачивается. Существо всовывает ему в ладонь белое, мягкое, свернувшееся змейкой, Алик инстинктивно сжимает пальцы. Губы онемели, кажется, что уголки подрагивают, и все – а он хотел ей улыбнуться. Сказать, что верит.
Он точно знает, что не закрывал глаз, когда улегся на место мертвеца: помнит размытое недовольное лицо Люки. А сейчас дождевые капли падают – на опущенные веки, холодят лицо, скатываются по скулам. Алик моргает и судорожно вдыхает. К губам тут же прилипает плотная душная ткань. Ее край четко ощущается, она закрывает нижнюю часть лица – до переносицы. И в какой момент она появилась, Алик не знает. Он опускает взгляд на белый с черной окантовкой рукав, на алые, слишком яркие, полоски крови, обвивающиеся запястье и кисть – переползающие на зажатый в руках, взведенный арбалет.
– Алик! Алик, быстрее.
Голос Рэма. Далекий, хотя сам Рэм всего в паре шагов, у запертых ворот Санктума. Но и это не Рэм – белая фигура с широким мечом, как в книжке из рюкзака матери. Алик тогда еще не умел распознавать буквы, а если бы умел – что если в книге была история о Рэме, обо всех них? Тогда Алик не потерял бы столько времени впустую, убегая.
Узнается только ленточка с бахромой ниток по краю, зажатая в ладони. Алик наматывает ее на запястье, зажав зубами край, завязывает узел. Крови немного, но кожу саднит и жжет, словно ее лизнул огонь.
Совсем близко, за воротами, раздается тоскливый собачий вой. От него зубы ноют и пересыхает во рту. Животные чувствуют приближение охоты. Алик перехватывает арбалет, настороженно оглядывается и взлетает по лестнице на верх крепостной стены.
Туман просачивается сквозь ворота. Лижет шершавым серым языком деревянные створки – мел стекает каплями влаги, впитывается в землю. Санктум, стыдливо укрытый дождем, ждет. Он верит в Алика – он дает силы. Потому что они одно целое.
Алик вытирает мокрый лоб и прицеливается. Туман тянет длинные бескостные лапы, втискивается через трещины, проползает под воротами. Рэм отступает, когда лужица растекается до его ботинок, и натягивает край шарфа на лицо.
Алик ждет. Стрелять – сейчас – бесполезно. Собаки рычат совсем близко, с дороги, на которой не разглядеть ничего дальше одного шага. Туман похож на упрямое, сильное растение – на вьюн, льнущий к земле, цепляющийся колючками за каменную кладку, упорно поднимающийся выше и выше. Алик видит белесые толстые стебли, по которым циркулирует смерть. Он невольно задерживает дыхание: на сколько может хватить воздуха в легких? Рано или поздно он закончится – и… что дальше? Собаки беснуются, их лай отдается скрежетом в ушах – кровь откликается, кровь леденеет, вспарывает острыми гранями вены. Палец вздрагивает на спусковом крючке, давит сильнее. Еще рано.
Внизу, у ворот, вскрикивает Дэни. Алик бросает взгляд за спину – воздух разом выбивает из легких. Тело парализовано, тело оцепенело. Туман плещется во дворе, топорщится колотыми льдинами, обступает Рэма.
Голова Алика плывет, и двор дрожит, размывается. Алик слышит, как в подземелье Несса истошно вопит, он видит, как она отпихивает существо, кидается к саркофагу Рэма, тормошит его: «Отпусти его, отпусти. Ты видишь, он задыхается». А здесь Рэм задыхается, взмахивает мечом беспорядочно, лезвие рассекает плотный воздух и лунный свет, не причиняя вреда.
Палец Алика дергается, стальная стрела летит с крепостной стены во двор. Нет, не так… Не так, пожалуйста…
Хочется зажмуриться. Хочется вернуться назад, в подвал, сказать: я не готов.
Стрела летит медленно, можно заметить ее след в колеблющемся, будто морские волны, воздухе. Несса хлещет Рэма по щекам.
Раз…
Дэни отделяется от стены – в лунном свете тускло поблескивают длинные загнутые ножи.
Два…
Стрела царапает плиты, крошево песка и каменной пыли веером разлетается из-под ног застывшего Рэма.
Три…
Туман отхлестывает и тут же накрывает с головой – Рэм широко раскрывает глаза и рот, поднимается на цыпочки, тянется, видно, как дергается его кадык.
Четыре…
Алик стонет. Несса – там – воет, обхватывает Рэма за плечи, дергает, желая перевалить тяжелое тело через кромку саркофага. Люка толкает существо плечом. «Где они?» – «Они сражаются». – «Где?» – «Во дворе». Люка расцепляет сведенные судорогой пальцы Рэма, вынимает из них меч. «Ты не можешь… Ты не выбран…» – «Мне. Плевать».
Рэм пуст. Серая высохшая скорлупа, такая же, как остается от мертвых насекомых. Туман отползает – пустой панцирь не может его интересовать. Алик не чувствует, как лопается кожица закушенной губы. Запястье пульсирует горячей болью, на ленте выступают бурые круглые пятна – как замерзшие зимние ягоды. Алик вкладывает в арбалет новую стрелу. И когда снова поворачивается к дороге, когда упирается коленом в зубец крепостной стены и видит врага, – он готов.