Совсем близко, над Санктумом, гремит гром. Если будет ливень, если ветер, который уже сейчас заунывно свистит в щербинках камней, усилится – это спасет их.
Внизу кричит Дэни:
– Люка… Люка, сюда. Ворота…
Алик медленно выдыхает – он спокоен. Он чувствует странный запах – утреннего намокшего от росы леса. Запах пробивается сквозь плотную пленку другого – из подземелья: тяжелого, сладкого. Ноги Алика до щиколоток тонут в вязком серо-синем тумане. Снизу, с дороги, – прямо на него смотрят глаза. Они такие же, как у существа: в них нет ни злости, ни ненависти, ни азарта сражения. Ничего. От их взгляда тело немеет, и миг спустя Алика переполняет животная тоска – до желания скрести камень, выть, метаться. Тоска полного одиночества. Их покинули, их оставили, как детей, – самим искать дорогу, самим выбирать. Вифлеемская звезда потухла.
Мама… не проснулась. Алик рычал, лупил ладонями по пыльному, расчерченному светом полу. А солнечные зайчики думали, что это игра, они подскакивали, дрожали и разбегались в разные стороны. Он остался один. Ему хотелось устроиться рядом, закрыть глаза, дождаться, когда за ним придут Они. Так было бы лучше. Какая разница? «Иди, Алик. Только не останавливайся. Иди». Ради чего?
Теперь он знает.
Алик, всхлипнув, сжимает зубы и отпускает крючок.
Ветер бьется в стены Санктума – каждая волна крепче другой. Пыль забивает глаза, и они начинают слезиться. Палец на спуске онемел, тупая боль растекается по запястью. Алик слышит треск ворот и звон металла. Он живет в бесконечном, узнаваемо-привычном: выхватить стрелу, вложить, закрепить, натянуть, выпустить.
Санктум сопротивляется. Туман рвется, ошметками повисает на зубьях крепостной стены, собирается клубами в углах, откатывается вниз по дороге.
Натянуть, выпустить стрелу. Пес, захлебываясь, визжит – снова и снова, без конца. Вытянуть стрелу, вложить… Замешкаться.
«Возвращайся, Алик. Вам надо уходить». У существа печальный голос – в нем совсем нет триумфа. В нем вообще нет ничего, кроме сожаления.
Возвращайся… Небо над Санктумом не становится светлее – оно все тот же плотный, черный панцирь, то и дело пронизываемый стальными изогнутыми молниями. Алик сжимает губы, качает головой.
«Еще не все».
«Никогда не будет все».
Голубоватый росчерк прошивает арку ворот совсем рядом – каменная пыль брызжет во все стороны, огнем опаляет лицо Алика. Кажется, что Санктум раскалывается, как земляной орех.
«Быстрее. Ты должен вывести остальных».
Алик проводит рукой по лицу – на пальцах остается кровь.

Грохот эхом звенит в голове Алика. Он не слышит больше ничего. Моргает, инстинктивно поджимается, отпихивает от себя руки Люки. Губы Люки шевелятся, ладонь поднимается и резко опускается. Как молния и гром – одно следует за другим – по скуле тут же растекается жар. И Алик не уверен, что не придумал его. Он просто должен быть.
В подвале пахнет рассветом – ни следа того тягучего аромата трав, как будто ветер ворвался в Санктум. Как будто Санктум и правда лопнул. Алику страшно от этой мысли: что будет с ними? Куда – им – дальше?
Существо всовывает в руки Нессы сверток, толкает ее к темной лестнице.
– Это поможет видеть врага. Но нельзя сжигать больше, чем я сказала тебе.
Несса кивает и мотает головой – попеременно:
– Рэм…
– Ты должна заботиться о них. Убила его – сохрани других.
Несса съеживается, тонко, противно скулит. Этот звук, нарастая, колотится в затылке Алика. От него ноют зубы и, как туман из низин, поднимается ярость.
Алик не смотрит на труп Рэма. Санктум позаботится о нем. Санктум, возможно, – лучшая из могил.
Алик прижимает ладонь к щеке, а когда отнимает пальцы – сердце замирает, пропуская удар: крови нет. Нет и следа плеснувшей в лицо волны осколков. Нет той, неудивившей, своей, одежды. Есть та, в которой он спустился в подвал. И арбалет, не кажущийся сейчас ни летучей мышью, ни продолжением тела, – всего лишь оружие, давящее на плечи.
Существо – маленькое, тонущее в своих встопорщенных мехах – слабая, родившаяся до срока зверушка, пытающаяся отогреться теплом материнского бока.
– Ты идешь с нами.
Разве может быть иначе? Если они вместе? Если внутри нее уже, наверное, растет их маленький? Сейчас он может быть не больше яблочного семечка – но это пока. И защищать ее – это значит защищать и его.
Существо медлит, смотрит на Люку, потом на не произнесшего ни слова Дэни и снова на Алика.
– Я…
Алик хватает существо за руку, он держит крепко влажную холодную ладонь и тянет за собой, через порог.
– Вещи. Я заберу вещи. Идите к воротам, – Люка несет меч, завернутый в шелковое белое покрывало. Меч кажется продолжением его длинного тела – он подходит Люке, пожалуй, больше, чем Алику – арбалет.
– Ты – как и они…
Существо давит на запястье Алика, и Алик замолкает. У них будет время на вопросы.
Люка догоняет их во дворе. Алик на ходу перехватывает рюкзак. Небо над Санктумом низкое и черное – ни одного просвета, прочный плотный купол-плита, который вот-вот раздавит замок. Донжон крепкий, он выстоит какое-то время, отсрочит гибель, а капелла удержит небо своей островерхой крышей или проткнет шпилем, распорет темноту, как живот беременной, позволяя рассвету вывалиться вместе с лилово-багровыми внутренностями. Алик вытягивает из перевязи на бедре нож. Сейчас он верит ему больше, чем арбалету. Несса бежит, спотыкаясь, вцепившись в рукав куртки Дэни. Она выбрала нового. И странно, что не Люку. Разве не Люка – тот единственный, кому можно – верить?
Двор Санктума пуст, и покосившиеся ворота заперты. Но арка над ними расколота, и правая половина сместилась, накренившись перекладиной виселицы.
– Не бойся.
Алик не уверен, боится ли существо, – она не дрожит и не плачет, но ее глаза кажутся огромными, может быть, все, что и видит он в темноте, – ее холодные глаза. Она ни разу не спотыкается и не замедляет шаг, как будто густая чернота воздуха ей ничуть не мешает. Но она дрожит – слышно, как стучат ее зубы.
– Мы выберемся и отдохнем.
Алик не знает, зачем им покидать Санктум. Но он чувствует. Что сделать это необходимо. Потому что сегодня они не победили.
Люка толкает плечом створку ворот, скрип дерева тонет в рокочущем громовом раскате – кажется, что даже земля под ними вздрагивает. И следом двор освещает белая вспышка молнии – у донжона, там, откуда они только минуту назад ушли. Камни сыплются вниз с балюстрады, шпиль скрипит, накреняясь.
Ворота поддаются, зацепив верхом арку – пыль – невесомая, как перемолотый сахар, кружится в воздухе, будто Санктум не хочет их отпускать и опускает последнюю, бессильную удержать кого-либо завесу.
Существо останавливается, мягко высвобождает руку. Алик тут же поворачивается, смотрит на нее – замершую прямо перед этой ничтожной, прозрачной завесой.
– Быстрее.
– Я не… не иду, Алик.
Если нужно – он подхватит ее на плечо, он протащит – сколько потребуется. Он может на время отдать рюкзак Люке. Он может… Подошва ботинка шуршит по плитам, отскальзывая назад.
– Я не могу.
Алик видит – так ясно, словно небо вдруг посветлело до прозрачно-серебристого – нити натянулись до предела. Их сотни, похожих на корни, тонких и ветвистых, толстых, как трубки, – держащих существо в Санктуме. Алик не знает, кто из них земля, а кто – растение. Он разберется с этим позже. А сейчас – нужно остаться с существом, чтобы…
Арка обрушивается в полной тишине. И потом – тоже – тишина не исчезает. Алик падает в нее, вперед, словно в туман, чувствует, как он сдавливает его, выцеживает каплю за каплей воздух. Он видит оседающую каменную пыль и шевелящийся на ветру мех – светло-серый, пушистый, и выглядывающую из него ладонь, похожую на мордочку притаившегося животного.
Алика выдергивают, держат, не позволяют рвануться вперед.
– Алик-Алик-Алик… стой…
Голос, продирающийся сквозь тишину. Люка оттаскивает его, перехватив поперек груди. Повторяет в самое ухо, как будто так Алик поймет быстрее:
– Успокойся… Сейчас я…
Алик видит, как опадают одна за другой нити, связывающие существо с Санктумом, – белесые, мертвые. И все же отпихивает от себя Люку, выталкивает из себя слова:
– Я сам. Мы вместе.
Она не дышит. А Алик даже не знает наверняка, нужно ли ей было прежде – дышать? Она пахнет совсем не как мертвые – грозой и еще травами – смутно, мелькнувшей и тут же спрятавшейся у основания сломанной шеи тенью. Летом, которое закончилось совсем недавно. Когда они шли вперед, не зная о ней и о Санктуме. Но она уже знала о них.
Санктум молчит. Гроза, так и не сумевшая родить дождь, утихает, глухо, мучительно стонет, отползает в низину, к дороге. Солнце выцарапывается из набухших черных туч. В бледном свете просыпающегося дня Санктум кажется ажурной тенью, придуманной, никогда не существовавшей на самом деле. И реальной можно назвать только главную башню в пенном кружеве резных зубцов – она высится на самом краю скалы надгробным памятником или путеводной звездой – кто знает? О нее равно легко разбиться и ориентироваться во мраке. Алик наклоняется и поднимает с земли неровный камешек.
– Нужно идти.
Арбалет будто оживает – черная, сложившая крылья летучая мышь – царапает плечо Алика, напоминая, в чем их предназначение.
Санктум исчезнет через сотню шагов, как только дорога повернет вправо, за скалу. Санктум лежит в правом кармане Алика – он всегда будет с ним.