Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи пользователя: [St.] (список заголовков)
22:52 

Санктум

В год 89 от начала эры Тумана война должна была закончиться. Полным исчезновением одной из сторон. Люди не устали. Люди привыкли воевать, но воевать было некому.
Они поднимались. Мощный серый донжон Санктума лишь раз показался в просвете графитово-серых скал – когда они остановились в долине. Проржавевшие рельсы в язвах охряных, слежавшихся листьев уходили дальше, мимо станции с провалившийся крышей, а железобетонный остов моста, вспучившийся над вихляющей по низине рекой, напоминал самолет, вписавшийся ровно в основание горы. Мост приглашал свернуть с железнодорожной ветки. И когда они, разложив карту прямо на переезде, пытались определиться с направлением – туман сполз. Донжон Санктума был подобен средневековому маяку: круглый, будто шахматная ладья, с едва-едва обтесавшейся зубчатой короной – не тронутый ни войной, ни временем, несокрушимый. Алик первым заметил его.
Алик не знает, кто дал замку имя. Карта лежала возле трупа. Труп был, как и остальные: кость, плотно обтянутая дымчато-серой сухой кожей и подернутые опалово-белой пленкой глаза – без следов разложения, просто «истаивающий». Кажется, так называла мертвых мать.
Карта потерлась в сгибах, углы загнулись, и из-за отворота угла чернела только половина круга, центр которого и содержал в себе надпись крупными печатными буквами: «Санктум».
Это было в двух неделях ходьбы отсюда. Они могли бы идти быстрее, но Несса устала. Хотя причина заключалась не в скорости передвижения. Безнадежность. Бесполезность пути. Они все несли ее в себе, они чувствовали – темное пятно опухоли, прорастающее глубоко, ветвящееся, тянущее силы. Возможно, эта опухоль и стала причиной веры в Санктум. Санктум не в силах был уничтожить болезнь, но он мог приостановить заражение. Этого было более чем достаточно. Санктум стал их Вифлеемской звездой.
Дэни сдернул с плеч рюкзак, отвязал пластиковые бутылки с зеленоватой окантовкой посередине – вода в последний раз оказалась гадкой, кисловатой на вкус и зацвела на второй день – и махнул в сторону реки. «Заражена», – беззвучно ответил Люка.
Люди искали универсальный язык. Чтобы воевать, им нужно было понимать друг друга. Они упрощали, кроили, отсекали ненужное. Пока не поняли, что нужна на деле всего пара фраз. Которые при желании можно заменить жестами.
Люке не обязательно было напоминать – само собой подразумевалось, что воду стоит проверить. Плеснуть на дно, экономно, ногтем отделить пару бледно-розовых кристаллов реагента, дождаться, пока они утонут, оставляя за собой вьющийся ярко-пурпурный след. След размывается быстро, блекнет. И если вода совсем поглотит его, разъедая кристаллы, станет прежней – значит, бутылку можно выкидывать. И идти дальше, искать другой источник, тот, чьи воды окрасятся нежным цветом рассвета.
Они делают одну остановку. Из-за запыхавшейся Нессы. С ней приходится считаться. Война лишь до какого-то момента сводит на нет ценность человеческой жизни. Но когда счет вдруг, неожиданно, перестает идти на тысячи, а потом и на сотни, наступает черед обратного эффекта. И не имеет значения, что пару недель назад они не знали Нессу. Они и о существовании друг друга – не знали.
С того времени прошел месяц – Алик считал. Он отмечает каждый день карандашной линией в тонкой, сшитой суровой ниткой книжке. Ее дала мать, сказала, что на жизнь ему хватит. Пока заполнена половина листов.
То, что Несса присоединилась последней, – не повод игнорировать ее слабость.
Конечно, они истекали слюной, пялились на нее голодно, как стая нежравших волков, почуявших свежую кровь. Но трахнул ее Рэм. Во время остановки, пока остальные кружили вокруг сброшенных в траву банок с тушеным мясом, он молча дернул Нессу за руку и оттащил за перевернутую полусгнившую лодку. Конечно, они слышали – и хриплое, шумное дыхание Рэма, и скулеж Нессы, видели ее заголившуюся дергающуюся коленку со сползшим в гармошку чулком, и запрокинутую голову в ореоле спутавшихся, нечесаных волос. Но когда Рэм вышел и буркнул: «Мы вместе», никто не захотел оспаривать его право. В конце концов, Несса не жратва.
Несса медленно, с нажимом растирает ступни, а они вчетвером затравленно зыркают то на исчезающую за изгибом холма, рассеченную ростками камнеломки дорогу, то на тощие, выставленные напоказ бедра. Не вчетвером. Алик чувствует пристальный взгляд Люки спиной – от него, как от прихода Тумана, – жутко и хочется выхватить нож, дернуться, понять суть надвигающейся опасности. Но, как и с Туманом, – страх не управляется разумом. Поэтому остается только повести плечами, задрать голову, пытаясь отыскать в переплетенье дубовых ветвей отсвет их Вифлеемской звезды.
– Мы не знаем, что нас там ждет.
Всего лишь факт. Такой же, как:
– Ночь надвигается.
Дэни знает это. И все остальные – знают. Ночь сама по себе не страшна. Туман приходит на рассвете, а с Туманом приходят Они. Элементарная математика войны.
У людей не было времени как следует примерить на врага имя. Возможно, если бы тогда, вначале, люди знали, что этот враг уничтожит их, то старались бы лучше. Впрочем, какая разница, если хронику войны вести некому и оставлять ее – не для кого? На взгляд Алика, «Они» – подходящее имя. Алика куда больше интересует вопрос оружия. Пока все, что они могут, – бежать, подниматься выше и выше. За 89 лет это единственно-выработанная, наиболее результативная тактика.
Солнце садится. Небо морщится, лиловеет, словно поле клевера, тронутое ветром. Алик пинает камешек, наблюдает, как он, отскакивая от склона, летит вниз, теряется в тисовых зарослях.
– Нужно идти.
Ладонь едет вверх по бедру – инстинктивное движение. Пальцы касаются гладкой кромки ремня, поддевают ножны за низ, тяжесть ножа давит на ноготь. Алик знает, оружие не защитит, но… с ним все же спокойнее.
– Нужно идти, – выцветшим, пустым – как в пустом ведре – эхом отзывается Люка. Лучше бы молчал и не смотрел – так – на кожаные ремешки, стянувшие бедро Алика.
Санктум кажется продолжением скалы, зубцом, пробившим плотные пласты породы. Алик накрывает глаза ладонью, смотрит сквозь растопыренные пальцы, сквозь текущий сквозь листву, маслянистый солнечный свет, на стены. Капюшон сползает на спину – ветер, коснувшийся головы, несет напоминание о скорой ночи. Он пахнет страхом и родниковой ледяной свежестью. Алик проводит ладонью по едва отросшим волосам – он хочет почувствовать тепло. Но голая шея уже покрывается мурашками, и знакомо тянет в груди.
– Хрень затея. Зачем тащились?
Дэни не прав. Алик, как все, бежал, карабкался, но никогда он не был в месте, подобном этому. И никогда не ощущал всем своим телом абсолютную правильность происходящего. Будто загнанное животное, петляющее, путающее следы, наконец отрывается от погони, втискивает тушу в – свою – нору. Алик поднимает руку, проводит пальцами по шероховатому дереву ворот – оно кажется мягким, разбухшим от влаги, чуть надави – и выступят выпуклые прозрачные капли. Но сейчас оно сочится мутно-белым: то ли известь, то ли мел въелся в поверхность – на коже остаются разводы.
– Нам нужно войти.
Люка тоже чувствует эту правильность. Не приходится даже оборачиваться: она звучит в его голосе.
– Они не устраивают засад. Внутри могут быть люди, но этот вопрос – из решаемых.
Все, что известно, в сущности: Они не устраивают засад, не прячутся, но их никто и не ищет. Не для чего. Никто не знает, как Они убивают и что способно убить их.
С людьми проще. Ты либо договариваешься, либо уничтожаешь. Люка прав: вопрос решаемый.
Алик толкает створку ворот.
«– Мам, мы не можем оставаться здесь. Мы должны идти.
– Чуть-чуть. Подожди. Совсем немного. Здесь безопасно.
– Мама, нам нельзя останавливаться.
Мать спала. Из-под одеяла виднелась только черноволосая макушка и белела мертвой птичкой рука с растопыренными пальцами. В доме были стены. В доме была дверь, а в замочной скважине даже торчал ключ в рыжих крапинках ржавчины. Дом казался надежным убежищем. Алик стоял, прислонившись лбом к пыльному стеклу. По пустым улицам внизу, за мостом, плыли легкие, будто облака, хлопья тумана. Тьма таяла. До рассвета оставалось так мало. Алик приложил ладонь к стеклу: на горизонте, над отравленной неподвижной водой расползалась светлая полоса. Она была пока едва ли шире его мизинца, но она сулила надежду. Алик обещал: как только солнце покажется – нет, коснется указательного, он разбудит мать. Он, не мигая, следил за алым полукружьем и все шире расставлял пальцы. «Позволь маме выспаться. Пожалуйста. Пусть она сможет идти».
Клочья тумана плыли к площади. Еще можно. Еще есть время. Пальцы одеревенели, Алик больше не чувствовал, где заканчивается стекло и начинается кожа – они срослись, они стали единым целым. Солнце дотянулось до среднего, повисло глянцевой каплей – как кровь, когда порежешься, поднимаешь руку и наблюдаешь: вот она собирается в ранке, надувается, вот-вот лопнет, а потом срывается. Туман напоминал снег – нежно-фиолетовый, прохладный. А потом тишину брошенного города вспорол звук – он прокатился по площади, ударился о подножье холма – ледяные иглы звука взметнулись к дому, вонзились в ладонь. Там, в сердце тумана, низко, предостерегающе рычали псы. Алик метнулся к двери и повернул ключ в замочной скважине. Два оборота».
Что хотел найти здесь человек, сделавший отметку на карте? Два кольца замковых стен окружают и площадку, и чернеющий дырами дом, и капеллу с тонкой иглой шпиля, и донжон. Но это всего лишь стены – такие же, как и везде.
Они действуют слаженно. Рэм кивает на квадратную башню, но на самом деле это лишнее – каждый из них жив, потому что знает, что нужно делать. Потому что уже выжил, в одиночку.
Но на этот раз что-то меняется. Алика тянет в донжон. Ему не нужно ничего проверять. Он знает одно: рядом. Близко. Вифлеемская звезда ровно, ярко горит на вспыхивающем отсветами заката небе, прямо над головой Алика. Пальцы, сжимающие нож, ноют – внутри будто кости вибрируют, перестраиваясь.
– Мы не обойдем замок до сумерек. Если бы кто-то хотел нас грохнуть, мы были бы уже мертвы. Еще на дороге.
Люка злится. Но он чувствует то же самое, перехватывает длинный тонкий штырь – в его движениях нет настороженности. Он словно понимает: биться не придется. Вернее…
Не сейчас.
– Я хочу спать.
Несса ноет. Но это проблема Рэма. И в такие моменты Алик рад, что тогда не сорвался первым. Если бы девчонка была его проблемой, он бы сказал: «Заткнись. Не будь такой слабачкой».
Рэм откликается сразу же:
– Помолчи.
Внутри башни холодно. По узкой винтовой лестнице гуляет ветер. Слышно, как далеко вверху, под крышей, он бьется о балки, завиваясь спиралью. Кажется, что это единственный узник Санктума.
– Нам нужно подняться еще выше, – Рэм задирает голову, но с первого этажа видно лишь десяток ступеней.
Алик прислушивается: кроме тоскливого монотонного скулежа ветра – ничего. Он делает шаг, прижимается плечом к стене, когда Люка обгоняет его, пихает за свою спину:
– Не лезь.
Люка идет первым – быстро, не задерживаясь. Его шаги беззвучны: все, что слышит Алик, – пульсацию своей крови в ушах.
И голос – когда он уже на пороге зала, когда Люка останавливается, а сам он – не успевает, утыкается выставленным локтем в спину.
– Я ждала вас.
Существо сидит на полу – по центру, там, где тускнеющий свет солнца рисует вытянутый, нечеткий круг. Сначала кажется, что это просто куча разноцветного тряпья – с белыми пятнами лица и сцепленных пальцев.
Но пальцы разлепляются, начинают двигаться – касаются пола, скользят вдоль линии света.
– У меня нет оружия. Я здесь одна.
Существо поднимается, плавно, как столп огня над сложенными дровами, обретает форму: меховая куртка, коричневое вязаное платье и толстые чулки. Существо подхватывает подол, поворачивается вокруг себя. А голос все звучит – словно внутри головы Алика – глухой, негромкий:
– Сегодня Они не нападут. Сегодня вы можете отдыхать.
Алик, выставив перед собой оружие, идет вперед.
– Стой, идиот.
Существо смотрит на лезвие, переводит взгляд на Алика. Оно напоминает туман – и от этого страх прокатывается от затылка вниз, собирается в животе – игольчатым тяжелым комом.
Размытое, бледное – с глазами цвета унылого, непрекращающегося дождя.
– Обыщешь меня?
– Да.
Существо, помедлив, кивает и разводит руки в стороны.
Оно прохладное и… как вода, будто вот-вот осядет вниз, исчезнет, растечется талым снегом. Руки Алика двигаются по бедрам вверх, рукоять ножа цепляется за тонкий подол платья, под ним видно резинку чулка и – всего секунду – полоску кожи. Этого достаточно – ком в животе вдруг теплеет, начинает трепыхаться. Существо дышит, маленькая круглая грудь ложится в ладонь. Алик закусывает губу и передвигает пальцы выше… еще выше – к плечу. Девочка не отводит взгляда, она наблюдает, и кажется, что уголок губ ползет вверх – в усмешке.
– Ты тискаешься, или что? – Люка отталкивает Алика, и взгляд существа наконец отпускает. Девочка – определенно, девочка – оправляет одежду, натягивает ниже на лоб шапку.
– Ты давно здесь?
Голос Люки – звонкий, чересчур громкий – после ее.
– Давно.
Ее Алику слышать приятнее. Хотя вряд ли ощущение, которое испытываешь, стоя на краю скалы, можно назвать «приятным».
– Зачем?
Алик непонимающе смотрит на Люку: слишком много разговоров, разве не все они бегут? Разве не естественно, что существо нашло здесь убежище?
– Я ждала троих. Кто-то лишний, – девочка поводит плечами и отворачивается. В полосе света кружится пыль, как мошкара или снег, – серебристая вьюга, окутывающая маленькую фигуру.
– Это место называется Санктум?
– Ты можешь называть его как угодно. Что от этого изменится? Если тебе нужна вода, колодец внизу. Третий коридор справа. Не забудь свет – в подвалах легко потеряться.
– Откуда я узнаю, что ты не устроил засаду?
– Люка, это она… Она, не он.
Девочка коротко улыбается – одними губами:
– Ниоткуда, Люка. А вот проверять воду ты наверняка умеешь.
Она не дожидается ответа. Она поворачивается спиной и уходит – вглубь зала, темным пятном соскальзывает на пол, в тень.
Алик хочет спросить, откуда девочка знает, что сегодня нападения не будет? Почему она ждала троих? Почему она вообще кого-то ждала? Он сидит, задумчиво чертя на полу кончиком лезвия круги. Между ними – зал, но Алик чувствует, существо наблюдает за ними – за каждым. За разбирающим рюкзак Дэни. Дэни тоже вертит головой, то и дело поворачивается в ее сторону – он похож на зайца, прижавшего уши, чующего хищника. Дэни слова не скажет – он вообще открывает рот, только чтобы пожрать или зевнуть.
За вполголоса выясняющими отношения Нессой и Рэмом. Алик слышит их шепот: «мне здесь не нравится – не ной – мне она не нравится – заткнись – я хочу уйти – давай, вали вниз, в долину, этого хочешь, да?» Рэм не выдерживает, вскакивает, вздергивает Нессу, тащит за собой, в дверной проем, через который еще раньше ушел Люка.
Алик хотел пойти вместе с ним. Но Люка мотнул головой: «Глаз с нее не своди, понял?»
Как будто Алик не понимает. Он чувствует – снова – глубину и лед под собой, и малость, которая отделяет их от края.
Они были с мамой на севере. Она тогда уже не могла идти долго. И приходилось ползти по крутой тропке, тянущейся по холмам над снежно-серым неспокойным морем. Время от времени до лица Алика долетали капли – на вкус они были горько-соленые. Высота пугала, и все же он смотрел вниз. Как сейчас.
– Ты можешь взять дрова… там, – голос существа звучит как будто со всех сторон, окутывая. И снова Алик чувствует холодок на шее. Голос, который заставляет – встать и подчиняться. Тихий и такой сильный. Он видит, как Дэни послушно тащится к окну, копается, роняет полено, – оно с глухим звуком падает на каменной пол. Глаза привыкают к полумраку. И все же, когда костер разгорается, становится спокойнее. Алик перебирается ближе к огню. Только начиная двигаться, понимает, что ноги затекли.
Несса снова стонет – совсем рядом, за стеной, на лестнице. Если затаиться, можно услышать влажные звуки шлепков и дыхание. Алик чувствует, как жар приливает к лицу. Раньше это не казалось неправильным, и вот вдруг: им не стоило так явно, так – напоказ. Есть вещи, которые нельзя демонстрировать. Есть вещи, которые…
Когда Люка возвращается, становится легче. Он разбивает тишину. Он бросает бутылки на пол, отпинывает их к стене. Он ворошит вещи, роется в карманах рюкзака, достает самокрутки. По залу плывет сладковатый, теплый запах.
– Они заебали. Долбаные кролики. Есть будешь?
Алик улыбается.
– С водой норма. Но внизу холод страшный, – Люка трет ладони друг о друга, натягивает рукава свитера на пальцы.
– Ты бы так же… Если бы давали тебе.
– Алик, мне не дают. Остается давиться злостью, – присаживается, затягивается – с удовольствием, глубоко, жмуря один глаз. – Где жрачка? Дэни, где жрачка? Н-да, негусто, – шуршит бумагой, поднимается.
На голову Алика ложится пахнущий травой и слежавшейся палой листвой плед.
– У тебя нос красный. Заболеешь, задохлик.
Алик не любит этого. Он недовольно спихивает плед – не совсем, конечно, – так, чтобы край закрывал замерзшие ноги. Чтобы под него можно было засунуть ладони.
Пальцы дергают вытянутые петли, мизинец сгибается, расковыривая прореху в ткани. Алик не хочет есть, он чувствует, как усталость вместе с теплом растекается по телу. Чернильная, густая чернота бьется о стены Санктума, нерешительно вплескивается сквозь окно, ползет по каменным плитам, но останавливается пыльной серебряной пеной у костра.
Что если Вифлеемская звезда обманула? Они дошли, но ничего не изменилось. Такая же остановка, как была накануне, – что поменялось? Разве что…
Алик поднимает голову. Он не слышал шагов.
Но узкая ладонь раскрывается прямо перед его лицом. А в ее центре – белый кусок мела.
Когда он был совсем маленьким и быстро уставал, мать старалась держаться людей. Она считала, что, возможно, их спасение – сбиваться в кучи. В одном поселении точно таким же мелом девушка, подоткнув длинный свитер за широкий ремень, чертила на дорожке буквы. Она заставляла детей повторять их – вслух, потом перерисовывать. Алик всегда был смышленым. У него получалось с первого раза.
Пальцы существа гладкие, чуть согнутые, а на коже нет ни одной линии.
– Ты должен выйти.
– Что?
– Туман приближается. Ты должен выйти к воротам.
Кусочек мела подскакивает на ладони, когда Люка бьет по ней снизу.
– Крыша поехала?
Девочка ловко перехватывает мел большим и указательным пальцем, проводит – будто черту по воздуху – перед глазами Алика.
– Ты сказала, что Они сегодня не придут. Почему ты так сказала?
– Потому что защиты еще хватит, – тон существа напоминает тот, которым назывались буквы: «Это просто, не заставляйте меня повторять». Но все совсем не просто. – Только о защите нужно заботиться, понимаешь?
Алик помнит – молочно-белые капли, которыми сочилось разбухшее, влажное дерево ворот. Помнит разводы и линии.
– Вот вали и заботься. Мы позаботимся о себе сами, – Люка хочет снова ударить. Но Алик успевает обхватить его запястье, останавливая.
– Подожди. Знаки на воротах?
Она не отвечает, она протягивает узкую, в пол-ладони, дощечку. Возможно, они с мамой оставались в поселении слишком мало, может быть, его не успели научить всему – но он не умеет прочесть написанного.
Рука Люки дергается под пальцами, и Алик давит сильнее. Он чувствует – неявно, необъяснимо – то, что заставило его идти в Санктум.
– Вали и рисуй сама все, что тебе вздумается. В чем вопрос?
Девочка качает головой, переводит взгляд на Люку.
– Ты можешь верить мне, а можешь ничего не делать и посмотреть, что будет. Как тебе?
– Подожди, я видел. На воротах. Люка, она здесь одна. Она жива. Может, стоит…
– Именно. Она здесь одна. И кто устраивал художества до нас?
– Приходили другие. Другие были не те.
– И где они теперь?
– Ушли.
– Ах да.
Алик поднимается. Пальцы девочки ничуть не стали теплее, мел выскальзывает: он слишком маленький, что таким начертишь?
– Я сделаю, Люка.
– Вы ебанулись.
Она вытирает пальцы о подол, всовывает в руку Алика дощечку. Люка наблюдает, скептически поджав губы. Это бесит: он всегда лучше всех знает, что нужно делать. Ему нужно – идти впереди, накрывать дерьмовым пледом, не верить, что Алик может. Сам. Что он выжил – один. Без Люки. Без всей этой доставшей порядком компанией. И выйти к воротам – он точно способен.
– Мне нужно только повторить написанное?
– Да.
– Нет, блядь. Скажите, что я не вижу этого. А вокруг костра ритуальный танец не сплясать? Какого хера происходит? Алик, думай башкой: туман не доберется сюда. Туман, твою мать, не умеет читать. Он не исчезнет, если ты напишешь «брысь».
– Отвали.
– Какого хера ты вообще к нему привязалась? Почему не ко мне? Скопировать твои спасительные каракули могу и я.
– Не можешь, – существо подается вперед, приподнимается на цыпочки – долго, не мигая, смотрит на Люку. – Ты слаб.
Алику кажется, что она усмехается. Ему не хочется выходить, но отказаться сейчас нельзя. Поздно. Отказаться – показать Люке свою слабость, признать. Алик смотрит в окно: из-за стального цвета облаков, ярко очерченных по контуру, выплывает круглая луна с откусанным боком. Во дворе должно быть светло. До ворот не так далеко. Только створка открывается наружу, значит, придется выйти. Алик поводит плечами, засовывает дощечку в карман штанов, но тут же снова достает ее, сжимает в кулаке: мало ли, можно и потерять.
– Я скоро вернусь.
Твердо. Уверенно.
– Да похрен.
Алик медлит.
– Ты будешь здесь?
– А что, составить тебе компанию?
– Нет.
– Буду сторожить рехнутую.
Алик идет к арке, звук шагов отскакивает от стен и возвращается, умножаясь на десять, – как будто следом крадутся преследователи.
– Бля, Дэни. Да сходи с ним.
На пороге Алик вздрагивает, едва не роняя мел и дощечку: две тени, вытянутые, узкие, льнут к плитам. Он хочет выхватить нож, рука судорожно дергается – и останавливается. Рэм с Нессой возвращаются.
– Куда?
– Он тронулся. Пусть валит, погуляет, – голос Люки дрожит от злости.
Алик достает нож. Ему чудится, что внизу, за стенами, протяжно, тоскливо воют псы.
Он благодарен, что Дэни следует за ним. Хотя это не то, в чем следует признаваться.

URL
22:50 

Санктум - II

Люка не произносит ни слова, когда Алик возвращается. Даже не смотрит в его сторону. Ковыряет ножом в банке, подцепляет куски мяса и жует – как будто важнее жрачки ничего нет в этом мире.
Алик замерз, пока поднимался по лестнице, сжимал зубы, старался, чтобы они не стучали. Дэни за ворота даже не вышел. Прислонился к створке и кивнул: «Шустрее». Мел выскальзывал, ногти царапали дерево, казалось, что, пока он стоит и вырисовывает буквы, позади по дороге ползет туман. И каждый раз когда порыв ветра гнул ветви деревьев, а листья терлись друг о друга, перешептываясь, Алик замирал. «Ты не веришь?» Возможно, для того чтобы воевать, требовалось всего несколько фраз, но сейчас, посреди ночи, вдруг необходимо стало слышать – что угодно, бессмыслицу, байки, смех – просто голос. Но Дэни не тот, кто мог в этом помочь. Дэни не Люка, он лишь пожал плечами и процедил: «Не знаю. Пусть будет».
Алику кажется, что он не на воротах писал, а здесь, посреди зала провел белую жирную линию: с одной стороны остался он, с другой – остальные.
– Мел закончился, – Алик кладет дощечку на пол, рядом с коленом существа.
– Поэтому остался лишь день.
Она не говорит «спасибо», вообще больше ничего не добавляет – так и сидит, скрестив ноги и сложив ладони на колени. Пахнет – осенними яблоками и речным песком. Алик, помедлив, кивает и уходит.
Он ложится спать, не ужиная.
Несса с Рэмом снова трахаются. В двух шагах, под накинутыми сверху куртками.
– Блядь, сколько можно… – Люка бормочет это прямо в шею Алику, обжигая влажным дыханием и без того мокрую кожу. Алик елозит – ему душно и неудобно. Ему хочется заткнуть уши, чтобы не слышать сопения Дэни и хлюпанья-всхлипов Несси. Ему хочется отодвинуться. Но стоит шевельнуться, как Люка придвигается ближе, рука ложится поверх живота, дергает к себе.
– Алик…
У них обоих стоит. Если ладонь Люки съедет еще чуть… И думается, что Нессу стоило придушить, как только она нарисовалась. Если бы только это помогло. Если бы.
Алик хочет пить. Но до бутылки нужно тянуться. Бутылку подтащил к себе Дэни еще с вечера. А остальные – в рюкзаке. На случай если придется сматываться быстро. Алик разлепляет пересохшие губы, касается языком неба. Пальцы Люки подцепляют низ футболки и останавливаются. Живот поджимается.
Там, у самой кромки северного моря, он спросил у мамы: «Мой отец умер?» Она медлила с ответом, вглядывалась в розовое, как кожица яблока, небо. Алик знал, она выбирала, соврать или сказать правду. «Он любил нас. Но иногда когда любишь, приходится расставаться». Алик чувствовал: она выбрала второе.
Ладонь Люки шершавая, сухая и горячая. Ложится – между сползшими на бедра штанами и пупком, неуверенно едет вбок и потом вниз. Медленно. Позволяя решить.
«А ты любила его?» Если ей хотелось верить в ложь… «Да. Только любовь позволяет нам остаться людьми».
Алик задерживает дыхание, отставляет руку, несильно пихает Люку локтем.
– Отстань.
Он не умеет верить в то, во что верила мама.
Алик спит чутко. И просыпается – не от звука, от предчувствия. Не опасности – от опасности в носу щиплет и в груди холодеет. Сейчас – лишь тревога, как будто воздуха не хватает. Лунный свет течет по грязным плитам серебряной полосой. Она заканчивается ровно возле головы Алика. Люка отодвинулся. Люка поставил – между ними – рюкзак.
Существо не крадется, оно не пытается скрыться. Переступает через полосу, идет к арке. Секунда – и ее нет, только, словно капли воды с потолка о ступени, слышатся ее быстрые шаги.
Алик не собирается никого будить – он лишь проверит. Глаза Дэни блестят в темноте, в них вопрос, понятый и без слов. В ответ тоже – достаточно молча качнуть головой, указать на дверной проем.
Когда Алик выходит, шаги уже не слышны. Санктум молчит. Санктум прислушивается к Алику, испытывая.
Из узкой бойницы виден весь двор и существо на полпути к воротам. Сердце болезненно сжимается, а потом начинает одурело частить. И в такт его оголтелому «тудум» скачут мысли. Алик несется вниз по выщербленным ступеням донжона.
Створка ворот хлопает от ветра, когда он перепрыгивает через порог – и все, больше ничего не происходит. Двор пуст. Алик двумя пальцами вытягивает нож, отступает в тень крепостной стены. Возвращаться и будить остальных. Либо крикнуть. Либо идти вперед. Алик крадется, пригнувшись, до ступеней у ворот. Взбегает на верх крепостной стены. И останавливается.
Туман цепляется за ветки деревьев, стелется по земле. Он кажется темно-фиолетовым морем, взметнувшим волны до неба, но не сумевшим перемахнуть через стены Санктума и присмиревшим у ног существа. Туман лижет носы ее ботинок, гирляндами высушенных водорослей виснет на голых запястьях. Алик видит сжатые губы, но он может поклясться, что в полной тишине – ни ветра, ни свиста ночных птиц – мягкой вибрацией в грудине отдается шепот. Ее. И каждый раз когда море клубится, начинает подбираться для нового броска, по ее телу проходит волной дрожь. Но шепот ни на миг не смолкает – до головокружения, до потери ориентации, путает, уводит, успокаивая. Алик моргает – ногти скребут камень.
Существо стоит пятками на деревянном пороге – носками на дороге, как будто Санктум дает ей силу. Туман выгибается дугой, спиной рассерженной рыси, зарывается в каменное крошево плит, шипит, оставляет на земле тяжелые капли. Зверь ранен, зверь рычит. Существо не двигается. Лицо, припыленное лунным светом, кажется закрытым зеркальным забралом. Воин и дракон. Из маминых сказок. Сейчас она другая. Сейчас она красива, как красивы брошенные мраморные статуи, забытые, заросшие диким шиповником – в городах, названий которых Алик никогда не узнает.
Туман тает. Впервые Алик видит, как он сдается, отползает, не получив своего.
– Дай мне… Дай мне…
Слова ломкие, оледеневшие – вырываются вместе с облачком пара изо рта. Алик понимает, чего желает. Но не умеет это назвать.
Рукоять ножа впилась в ребро ладони, к коже прилип песок. Пальцы разгибаются неохотно, горят, когда к ним вновь приливает кровь – а в мягком, податливом камне остаются три неглубоких бороздки.
– Ты пропустил букву.
Существо смотрит на него снизу вверх.
– С Ними нельзя бороться. Ты не можешь…
– Не могу. Это просто туман.
– С него все и началось, разве нет?
– Все началось гораздо раньше, чем ты думаешь.
Она не ждет Алика. Идет вперед, и ему приходится догонять ее. Ступени лестницы трескаются под ногами, камни выскакивают из-под подошв. И Санктум вдруг не выглядит таким надежным, как снизу, из долины. Он всего лишь древний замок. Не убежище. Не спасение.
– Что значит, ты ждала троих?
– Три оружия. Три. Не больше.
Девочка оборачивается на пороге, ее глаза – потемневшие, уставшие – кажутся фиолетовыми, в цвет тумана. Она не пугает больше. Слабая – цепляется за кольцо, тянет за него, а дверь не поддается. Алик опускает ладонь рядом – пальцы сталкиваются, влажные, скользкие, будто стебли травы в россыпи росы.
– Как твое имя?
Она дергает дверь, оступается. Алику нравится держать ее – вот так, обхватив одной рукой, касаясь ладонью груди под петлями шарфа, чувствуя дыхание. От запаха теплого осеннего сада, спрятавшихся в палой листве яблок, дождя и затухающих костров кожа покрывается мурашками. Не удержаться – ткнуться носом в шею, за ухом, между поднятым воротником и кромкой шапки, вдохнуть насколько возможно глубоко, запечатать этот запах в себе. Девочка выворачивается, выскальзывает из-под руки. Вовремя. Алику стыдно. За тянущую тяжесть в паху, за ополоумевшее сердце и за вставший член. Он торопится открыть дверь, дергает – это совсем не сложно.
Тишина башни накрывает их куполом. Он видел подобные в городе. Огромные, с металлическим каркасом, над мертвой, иссеченной трещинами землей и высушенными змеиными телами растений. Тусклый свет, расколотый частой решеткой окна, лужами застыл на полу: выщербленный камень ступеней – двух, шероховатая поверхность стены. Дальше – темнота.
Существо подставляет руку под свет, смотрит на свое запястье, а потом вдруг отступает на шаг – граница света проходит ровно: по правому плечу и левой груди. Ее лица не видно, но видно, как пальцы прихватывают подол, медленно тянут его. До коленей, не останавливаясь, выше, до середины бедра, до спущенных петель, длинной узкой стрелой уходящих вверх. Алик знает, существо смотрит на него. А он не может отвести взгляда от широких резинок, выше которых молочно, матово светлеет кожа. Граница.
Она легкая. Держать ее – на весу – так просто. Но Алик не знает, что делать дальше. Нет, он знает, конечно, – в общем. Видел в журналах, которые время от времени находил в городах. Но что должно быть между «сейчас» и той жаркой, стягивающей мышцы в напряженный ком картинкой? Алику как будто бы достаточно прижимать девочку к стене, трогать, сминая и задравшееся платье, и теплый, вздымающийся под рукой бок, и маленькую грудь. Но ей же наверняка неудобно так: висеть, не касаясь ногами пола, – Алик спохватывается, выдыхает со свистом.
Или?.. Ей удобно, нормально – потому что существо обнимает его двумя руками за плечи, сгибает ноги, стискивает коленями бедра. Она дергает ремень, ловко расстегивает штаны Алика и обхватывает член. Не так, как он сам делает себе – всей ладонью, сильно – двумя пальцами, сомкнутыми в кольцо, невесомо проводит ими вдоль и приподнимается, вжимается грудью.
Кажется, что стены Санктума немыслимо, неотвратимо сдвигаются, сдавливают до черноты – и воздуха не остается. Перед глазами лишь они – покрытые пленкой серебристой влаги, пористые, как панцирь животного. В них необходимо упереться ладонью, отталкивая, пытаясь вздохнуть.
Алику было бы проще, если бы она сказала что-то вроде того, что шепчет иногда Несса: «Подожди. Осторожнее. Ты слишком большой». Такое слышать было почему-то особенно невыносимо. После этих слов член начинал болезненно пульсировать и перед глазами, неправдоподобно яркие, уродливые, будто нарисованные на стене, мелькали картинки. Но существо молчит. И понять сложно: правильно ли Алик делает? А может, он просто не «слишком большой»? Может…
Она дышит. Глубоко, ровно – словно волны накатывают на берег. Внутри она обжигающе жаркая и тесная.
Дэни говорил, нужно обязательно вытащить. Обязательно, чтобы потом не было проблем. Алик помнит об этом, но ему кажется, что еще можно… чуть-чуть. А потом забывает. Алик вталкивается, сжимает зубы, подгоняя: еще… еще… еще… Стискивает бедра девочки, вытянувшись, привстав на цыпочки, чтобы войти совсем, насколько возможно – мышцы болезненно сводит и отпускает, только тело еще некоторое время вздрагивает.
Алику хорошо, но к этому «хорошо» примешивается чувство тревоги. Он трахнул ее, но все произошло гораздо быстрее, чем обычно у Рэма с Нессой. Что если есть что-то еще? Что они упустили. Алик отступает назад, чтобы лицо существа попало в полосу света, проводит ладонью по ее щеке, вглядывается.
– Как… ты?
Девочка улыбается.
Они поднимаются наверх молча. Алик думает: стоит ли ему на утро, так же, как Рэм, небрежно и уверенно бросить: «Мы вместе»? Чтобы ни у кого и сомнений не осталось. Он не уверен. И, постояв над своим рюкзаком, разворачивается, уходит к дальней стене зала, укладывается, бережно прижимая существо к себе.

– Она остановила туман. Клянусь, Люка, я видел, – Алик шепчет, наклонившись вперед, касаясь лбом виска Люки.
– Ты мог видеть только ее сиськи и дырку. Все остальное – фантазии. Получил, что хотел? Уймись.
Существо еще спало, когда Алик проснулся. Ее тело было совсем холодное, и он, помедлив, стянул с себя пальто, накинул поверх – она так свернулась, что пальто хватило, чтобы скрыть ее полностью. Она завозилась, уткнулась носом в сложенные ладони, и Алик почувствовал, как внутри, в груди, толкнулось, укололо что-то незнакомое, чужое.
– Я видел.
Люка делит вяленое мясо – нож отсекает ровные части от куска: всем поровну. Они так договорились еще вначале: вместе – значит, вместе. Может быть, поэтому они и прошли столько, не передравшись? Лезвие застывает, рассекая плотную коричневую корку, Люка смотрит на Алика. Тонкий ломтик с белыми прожилками ложится на бумагу.
– Что если… если у нее есть оружие? Если мы можем что-то сделать, не просто бежать? Мы не знаем, мы ничего не знаем, почему не попробовать?
– Мы знаем достаточно, чтобы выживать.
Сероватый редкий свет солнца пробивается сквозь решетку окна на восточной стене, теряется в полумраке зала. На рассвете шел дождь – капли глухо бились о крышу далеко над головой, шумело в водостоке. Алику было спокойно. Настолько, что не хотелось спать – такое спокойствие случается редко – хотелось выпить его, как настой трав, подслащенный кубиком случайно найденного сахара: глоток за глотком, не торопясь. Существо было рядом, Алик украдкой гладил большим пальцем ее шею, забравшись под шарф.
– Но этого мало, Люка. Мне мало.
Люка пододвигает бумагу, опускает ладонь на затылок Алика, настойчиво притягивает к себе. Его глаза – яркие, теплые – совсем рядом, настолько, что становится не по себе.
– Ты… веришь… ей?
Алик сглатывает, дергается, но рука не отпускает, давит сильнее.
– Верю.
Голова по инерции откидывается назад.
– Дебил, – в его голосе сожаление и злость, наверное. Бессильная, сжатая, как пружина. – Вернутся остальные – решим, что делать. Ешь.
Алик задумчиво сворачивает ломтик мяса. Останавливается. Оглядывается к дальней стене. А потом встает и, прихватив бумагу, идет к существу.

Они спорят. Развернув карту, но почти сразу же забыв о ней. Несса ничего не решает. Несса раскладывает мокрую одежду вокруг костра: встряхивает, расправляет и цепляет на рюкзаки и бутылки с водой – к вечеру ее можно будет надеть. Она не высохнет до конца, а Алик терпеть не может зябкое, липкое ощущение влажной ткани на коже. Если они останутся, то этого можно избежать.
– Никто не знает, когда придут Они. Туман сюда не доберется.
– Но он был здесь вчера.
– Тогда почему мы еще живы?
– Она остановила…
– Заткнись, Алик.
Дэни чешет голый живот, неловко поводит плечами:
– Здесь есть вода. Можно выйти и найти жрачку. Чем плохо, Люка? Почему не переждать какое-то время тут?
– Я не против. Остаться здесь – лучшее, что мы можем сделать. Потому что мы сдохнем с большей вероятностью, если попремся сейчас в долину. Но вопрос в другом. Идиот хочет, чтобы мы сражались.
Полено сухо трещит и обваливается, взметнув сноп искр. Огоньки пляшут, отражаясь в глазах Люки.
– Ну… – Рэм облизывает губы, вертит бутылку между ладоней – он вообще не любит ничего решать. Ему все равно – куда идти. Алик не знает наверняка – когда он появился, парни уже были вместе – но предположить несложно: Рэму легче тащиться в компании, чем одному.– Такое возможно? А если да?
– За все это время никто не нашел оружия, а тут мы – оп-па – получаем подарок от долбанутого нечто.
– Подожди, слухи же были…
– Я хочу уйти, – Несса шепчет, настойчиво дергая Рэма за руку.
– Помолчи. Вопрос только один: если уходить, то прямо сейчас, чтобы успеть спуститься в долину дотемна и не навернуться в скалах. Но торчать на рассвете в низине – это… Что решаем?
Алик оборачивается, смотрит на скорчившееся у стены существо: она вытянула перед собой ладонь, сгибает и разгибает пальцы, наблюдает за тем, как неяркий луч вьется вокруг них, опутывает, словно нитями.
– Что значит «решать»? Каждый волен делать, что хочет, – Люка вскакивает – кажется, та сжатая пружина ярости наконец выстреливает – гибкое длинное тело распрямляется. Но нет – он потягивается, встряхивает куртку и снова раскладывает ее перед огнем. – Каждый сам за себя. Дверь открыта.
Времени – принять решение – мало. Солнце неловко, тяжело делает последний рывок до высшей точки, дальше время пойдет быстрее. Алик не знает, с чем это связано. Может, с тем, что спускаться всегда легче, чем подниматься. Он открывает книжку и чертит еще одну ровную линию – она выходит длиннее, чем остальные. Подумав, Алик обводит ее в круг: особый день.
Ему не нравится, что, как только все разбредаются: Люка – разведать окрестности, а Рэм с Нессой – мыться, Дэни кружит по залу, и в какой-то момент оказывается совсем рядом с существом, присаживается перед ней на корточки. Алик наблюдает за ними исподлобья, пальцы инстинктивно опускаются на оружие, скользят вдоль лезвия в ножнах. И когда девочка дергается, как будто ее толкнули, он вскакивает:
– Не трогай.

URL
22:48 

Санктум - III

Алик не подходит близко, останавливается в паре шагов, настороженно прищурившись, не отводя взгляда от парня. Дэни сильнее – но Алик знает это, и никогда не подпускает его близко. Пока не приходит время нанести удар. Они дрались. Они все друг про друга знают. Хотя вряд ли это заставляет парня хмыкнуть, поднять руки, демонстрируя, что биться он не собирается. Он молча выходит из зала, почти коснувшись плечом Алика. Он признает право первого. Но Алик знает: лишь пока.
Алик садится рядом с существом. Он собирается что-нибудь сказать. Но только открывает рот и… слов слишком мало, и все они значимые, по делу – а таких, чтобы просто так, просто чтобы она улыбнулась – не вспомнить. Он снова хочет. Стоит подумать, как хорошо было двигаться в ней, как болело внутри, как боль, словно почка, лопнула и распустилась, – начинают ныть кончики пальцев.
Алик все утро наблюдал за Рэмом и Нессой – что же было пропущено вчера? Но не находил ответа. Поэтому и сейчас он, не отводя встревоженного взгляда от существа, опускает ладонь ей на колено, ведет вверх. И сглатывает судорожно, когда ее ноги сгибаются, а бедра плавно разъезжаются. Алик ложится сверху, ему нравится чувствовать ее под собой. Так даже лучше, чем накануне, так он всем своим телом ощущает ее хрупкость и мягкость. Он не хочет торопиться, ему вообще кажется, что он вскальзывает очень медленно, не толчком, плавно. И зажмуривается от жара, опутывающего его –сантиметр за сантиметром. Алику горячо – не только члену, даже затылок обжигает, будто он лежит близко к костру. Он очень старается не двигаться слишком быстро. Приподнимается, вопросительно глядит на существо. Ее ресницы мелко дрожат, и губы сжаты в тонкую белую линию. И под сбившимся шарфом видно даже трепещущий под кожей пульс. Как запутавшийся в складках одежды листок.
Алик упирается согнутой рукой в пол, другой распахивает полы ее куртки, сдвигает широкий ворот платья. Ему до дрожи в пальцах приятно касаться белой груди с маленьким розовым соском, обводить ее по контуру, сжимать. Существо начинает подаваться навстречу – значит, можно быстрее. Значит, ей нравится. Алик улыбается, дует на сосок, трется о него сомкнутыми губами.
Он снова вспоминает слова Дэни, останавливается, вслушиваясь в себя: пульсация крови, сведенные мышцы, кажущиеся стальными лентами, прошившими тело, и солодковая сладость не языке. Алику не хочется выходить из девочки. Алик опускает ладонь на ее живот – ему кажется, он чувствует, как дрожит у нее внутри, чувствует толчки собственной спермы. Алику жарко и мокро. Как бродячему собачонышу, вылезшему из воды, – хочется встряхнуться.
Если ее живот округлится, станет упругим и твердым, как пузырь, – что в этом плохого? Алик соскальзывает с девочки на бок, тычется сухими губами в жаркую влажную шею – он смог бы защитить их обоих: и существо, и маленького.
Девочка возится, сдвигает колени. Алику хочется сделать что-то, чтобы ей стало хоть чуть-чуть приятно, как ему только что. Он приподнимается – ее лицо слишком близко, чтобы можно было разглядеть, сплошной многоцветный туман: серость глаз, темные мазки бровей и ресниц и нежное, розоватое – рассветное – у скул. Алик наклоняется – еще ближе, все перемешивается, плывет. Он делает то, что делала иногда мама: касается губами гладкой прохладной щеки. Существо жадно втягивает носом воздух – ее ладони ложатся на лопатки Алика, едут вниз по спине. Теперь они уткнулись друг в друга. Это можно прекратить, всего лишь пошевелившись. Но это приятно. Ничуть не хуже того, как было только что.
Люка возвращается быстрее остальных. Он даже не глядит на Алика, но Алику все равно неуютно теперь, перед ним, лежать рядом с существом. Возможно, причина в понимании: пружина вот-вот взовьется. Напряжение металла чувствуется. Предел рядом.
Люка пересекает зал и швыряет тушку кролика на пол, рядом с головой Алика. Зверек пахнет влажным мехом и тонко, пряно – страхом. Можно подумать, что он еще дышит, как будто бы бок мерно вздымается. Но это от дыхания Алика. У кроличьего носа – розового, с пятнышком – засохла кровь.
– Займись чем-нибудь полезным.
Алик сжимает между пальцами кроличьи уши – тушка тяжелая, мяса хватит всем.

Он отдает четверть своей доли существу. Она ест молча, аккуратно отделяя длинные волокна от мяса и отправляя в рот. Ей удается закончить ужин позже Алика. Он передает бутылку, наблюдает за тем, как существо облизывает пальцы, отвинчивает крышку и вдруг замирает, выпрямившись.
Алик тоже чувствует – головокружение и мелкое болезненное покалывание в ладонях.
– Они приближаются.
Существо говорит это только ему, ничуть не удивляясь ответному кивку. Это ощущение не удивляет и Алика – он складывает ладони вместе, плотно прижимает друг к другу: пульс в кончиках пальцев толкается ритмично-возбужденно, торопливо. Они приближаются.
– Ты выбран.
Алик знает и это.
Существо поднимается – очертания ее текучего тела вдруг становятся четче, определеннее, словно туман плотнеет, набирая силу.
– Буду внизу. Приходите на закате, я отдам вам оружие.
Она останавливается лишь на пороге зала – не оглядывается на Алика, нет, – смотрит только на Люку, как будто больше никого нет.
– Ты можешь задать мне свои вопросы. Я отвечу. Если ответы хоть сколько-то тебе будут полезны.
Люка кивает и молча следует за ней. Алик чувствует, как в носу начинает щекотать и кровь горячит щеки.

Никто не покидает Санктум до заката. Солнце золотит растрескавшиеся, будто из пересохшего песка, стены, темнеет, насаженное на зубцы донжона, лопается, течет алым. И небо, как от удара, набухает, становится фиолетово-красным у самой раны.
Люка не рассказывает, о чем он говорил с существом. Он отсутствовал долго, – Алик кружил по залу, останавливался у арки, прислушивался к гулкой пустой тишине винтовой лестницы и снова шел, скользя ладонью по холодному неровному камню стены.
Несса с Рэмом поссорились. Алик знает: она хотела уйти, он ударил ее. Несильно приложил ладонью по губам. Несса размазывала кровь по подбородку и рыдала, словно ей отняли руку. Рана на деле была пустяковая, просто кожица лопнула, и, глядя на Нессу, казалось, что она вгрызлась зубами в кусок свежего мяса. В конце концов, Рэм сказал: «Ты остаешься», – и она подчинилась. Ей некуда идти.
Алик ждет. Он водит острием ножа по своему запястью – от холода металла волоски встают дыбом и кожа покрывается пупырышками – он прислушивается к себе. Они идут. Передвигаются быстрее человека, но и не торопятся – не сворачивая, неотвратимо. Они знают, кто их цель.
Солнце касается черепицы на крышах внизу. Алик встает.
– Мы умрем, – Люка, крепко зажав лезвие пальцами между складками тряпки, поднимает голову. Он спокоен. Лезвие проскальзывает, показывается – масляно блестящее, гладкое, как вода озера в низине.
Алик встряхивает куртку, кроличий мех оторочки шевелится, льнет к коже. Шерсть все еще теплая от костра – в узлах толстых ниток черной росой застыл пепел. У мамы плохо получалось – вязать. Она колола пальцы деревянными спицами, дергала клубок и кусала губы. Но когда мама умерла, Алик еще рос. Он долго носил куртку, которую она сделала для него, но однажды ее пришлось заменить на другую, найденную в чужом рюкзаке, брошенном в чужом доме.

Алика настораживает запах – слишком густой, маслянистый, пленкой облепляющий легкие. Он старается задержать дыхание, но голова все равно плывет, и очертания стен двоятся. Алик поводит носом, хмурится, но все равно спускается – ступенька за ступенькой, в подвал.
Запах кажется смутно знакомым. Он предупреждает об опасности и связывает по рукам и ногам.
Алик считает повороты: к колодцу направо, но ему дальше, вперед. Первая комната, вторая. Поворот. Винтовая лестница, уходящая вниз – ступени вот-вот рассыплются под его ногами – как пройдут остальные? Они же следуют за ним? Лаз узкий – даже локти не расставить: шаркаются о каменные стены. Языки пламени лижут промасленную ткань факела, беснуются, огрызаются, рычат на темноту.
Еще один виток, и внизу, как монета на дне колодца, проблескивает свет.
Алик сглатывает, стараясь не думать о тошноте, подступающей к горлу.
Существо кажется чужим. Незнакомым, холодным – как в первую их встречу. Только совсем не таким жалким. Впрочем, жалкой она никогда не была. Но сейчас от нее жутко, волоски по всему телу дыбятся – что-то внутри, не подводившее ни разу, ощеривается: «Уходи». Но Алик не волк и не пойманный Люкой кролик. Он может выбрать: бежать или остаться.
Алик смотрит на существо, потом обводит взглядом нору-комнату: пять на пять шагов, не больше, низкий потолок, факел и чадящий, съежившийся пучок черной травы на выступе между тремя каменными тумбами. Существо сидит на той, что посередине: подогнула под себя ноги, глядит на Алика, не мигая, белыми, затянутыми матовой пленкой глазами – как те, «истаивающие». Алику по-животному страшно от мертвенности ее взгляда. Существо соскальзывает с плиты, упирается в ее край ладонями:
– Снимите их.
И только тут Алик понимает, что остальные шли за ним. Люка выступает вперед, пихнув плечом. Как обычно.
Но не в этот раз.
– Уйди.
Алик сдирает кожу на пальцах о колкий край плиты – ему душно и нечем дышать. От пота, бегущего по спине, промокла не только рубашка, но и куртка. Наверное, не стоило ее надевать.
Люка смотрит. Он ждет. Но Алик может сам – плита поддается. Дэни и Рэм поднимают другую, застывают. Несса сдавленно всхлипывает. Алик не отвлекается, Алик давит на камень, упираясь ногами в основании тумбы.
Оттуда, изнутри тянет стужей – это даже приятно, когда холодок, наконец, касается мокрого лица Алика. Он вытирает лоб рукавом, моргает, вглядываясь. Он не сразу видит кости: они почти сливаются с молочно-белым покрывалом, высушенные, чистые и завораживающие, завернутые в тусклый шелк одежд. Но оружие замечает сразу: черный, затаившийся летучей мышью, сложившей крылья, арбалет.
Алику хочется коснуться вышивки на нетронутом, будто его вчера положили в гробницу, покрывале. Чтобы только не представлять, как оружие щерится стальным клыком стрелы, подчиняясь единственному жесту.
Существо замечает движение, холодными пальцами накрывает руку Алика. Ее голос звучит иначе, когда она обращается к нему – ведь по-другому же? Эта особенность – как дуновение ветра в подземелье, но Алик чувствует его, сразу же откликаясь.
– Отойди. Еще рано.
Существо сгребает кости, складывает в одну кучу на полу, под выступом, где все еще чадит пучок травы, – почти под ноги Рэма. И когда череп выскальзывает, катится и замирает у ноги Рэма, он отпихивает его назад, в кучу. Несса снова ноет. Закрыла рот ладонью, чтобы не скулить, а в расширившихся глазах – ужас.
Алик думает, почему ткань внутри гробницы выглядит нетронутой, но костям при этом – определенно – много лет? Почему мех на оторочке куртки гладкий и блестящий?
Он не успевает задать вопрос.
– Ты не получишь оружия, – существо вдруг становится похоже на суетящуюся Нессу, когда та готовит еду или стирает. Она зажимает в руке три мелких косточки, тычет ими в Люку. Алик знает, почему существо торопится: Они близко.
– Ты уже обрадовала меня этим. И я сказал: выгнать не сможешь. Я буду здесь и без твоего мифического оружия. Раньше справлялся.
Существо морщится и пожимает плечами. Она проводит рукой перед лицом Дэни. Понятно, что нужно выбрать. Как выбирали они из тонких струганных палочек, кому идти за водой или разведывать дорогу. Алик смотрит на ту косточку, что слева: он знает, она – его. Ее не возьмет ни Дэни, ни Рэм.
– Зачем это? – Люка подходит к тлеющей траве, наклоняется, осторожно втягивает ноздрями воздух.
– Чтобы вы увидели. Врага.

Звуки смешно растягиваются, как будто и Люка, и существо говорят на чужом, птичьем языке. Но Алик понимает его.
Дэми забирает ту, что в середине, а Рэм, поколебавшись, правую. Все происходит быстро – но Алику кажется, что медленно, будто время густеет, спутывает тело, не позволяя ему двигаться, как надо. Надо, чтобы выжить.
Он не уверен, что сможет сражаться. Не понимает: зачем существо вцепляется в него ледяными острыми пальцами, подводит к саркофагу? Он видит только – четко, черно, резкими углами и изогнутыми линиями – затаившуюся, готовую вспорхнуть летучую мышь.
– Может… хватит…
В ушах шумит густая горячая кровь. Толчки тяжелые, отдающееся во всем теле – тиканье круглых часов с металлической шляпкой и палочкой на верхушке, которые мама иногда заводила, устанавливая время по своему желанию. Обычно они болтались на рюкзаке, подвешенные на толстой веревке. И Алик, идя следом за матерью, смотрел на остро заточенные концы стрелок, не желающие двигаться.
– Я не… умею…
– Это твое оружие, Алик. Всегда было твоим.
Алик чуть не опрокидывается назад, когда его дергают, разворачивают к себе, – у Люки черные злые глаза, как дым над горящим городом.
– Прекрати. Подумай своей головой хоть раз. Если мы будем верить в этот бред, если… Мы все нахрен погибнем. Ты же выглядишь сейчас так, будто тебя ведут на прогулку в этот… в рай.
Алик смотрит на Люку – ему странно, он уже совсем не чувствует своего тела, только пальцы, давящие на ребра, и дыхание на своей шее. И оно мешает.
– Я… выбрал… – Алик выскальзывает из рук Люки, отпихивает их от себя – опирается ладонью о прохладный шелк покрывала. Чувствует – пульс в черном съежившемся теле арбалета. Отдергивается и шипит. Острый край стрелы, спрятавшейся под оружием, царапает запястье. Кровь тяжело шлепается на шелк, расползается паутиной. Перед глазами рассветно розовеет.
– Алик…
Алик пытается сморгнуть пелену, оборачивается. Существо всовывает ему в ладонь белое, мягкое, свернувшееся змейкой, Алик инстинктивно сжимает пальцы. Губы онемели, кажется, что уголки подрагивают, и все – а он хотел ей улыбнуться. Сказать, что верит.
Он точно знает, что не закрывал глаз, когда улегся на место мертвеца: помнит размытое недовольное лицо Люки. А сейчас дождевые капли падают – на опущенные веки, холодят лицо, скатываются по скулам. Алик моргает и судорожно вдыхает. К губам тут же прилипает плотная душная ткань. Ее край четко ощущается, она закрывает нижнюю часть лица – до переносицы. И в какой момент она появилась, Алик не знает. Он опускает взгляд на белый с черной окантовкой рукав, на алые, слишком яркие, полоски крови, обвивающиеся запястье и кисть – переползающие на зажатый в руках, взведенный арбалет.
– Алик! Алик, быстрее.
Голос Рэма. Далекий, хотя сам Рэм всего в паре шагов, у запертых ворот Санктума. Но и это не Рэм – белая фигура с широким мечом, как в книжке из рюкзака матери. Алик тогда еще не умел распознавать буквы, а если бы умел – что если в книге была история о Рэме, обо всех них? Тогда Алик не потерял бы столько времени впустую, убегая.
Узнается только ленточка с бахромой ниток по краю, зажатая в ладони. Алик наматывает ее на запястье, зажав зубами край, завязывает узел. Крови немного, но кожу саднит и жжет, словно ее лизнул огонь.
Совсем близко, за воротами, раздается тоскливый собачий вой. От него зубы ноют и пересыхает во рту. Животные чувствуют приближение охоты. Алик перехватывает арбалет, настороженно оглядывается и взлетает по лестнице на верх крепостной стены.
Туман просачивается сквозь ворота. Лижет шершавым серым языком деревянные створки – мел стекает каплями влаги, впитывается в землю. Санктум, стыдливо укрытый дождем, ждет. Он верит в Алика – он дает силы. Потому что они одно целое.
Алик вытирает мокрый лоб и прицеливается. Туман тянет длинные бескостные лапы, втискивается через трещины, проползает под воротами. Рэм отступает, когда лужица растекается до его ботинок, и натягивает край шарфа на лицо.
Алик ждет. Стрелять – сейчас – бесполезно. Собаки рычат совсем близко, с дороги, на которой не разглядеть ничего дальше одного шага. Туман похож на упрямое, сильное растение – на вьюн, льнущий к земле, цепляющийся колючками за каменную кладку, упорно поднимающийся выше и выше. Алик видит белесые толстые стебли, по которым циркулирует смерть. Он невольно задерживает дыхание: на сколько может хватить воздуха в легких? Рано или поздно он закончится – и… что дальше? Собаки беснуются, их лай отдается скрежетом в ушах – кровь откликается, кровь леденеет, вспарывает острыми гранями вены. Палец вздрагивает на спусковом крючке, давит сильнее. Еще рано.
Внизу, у ворот, вскрикивает Дэни. Алик бросает взгляд за спину – воздух разом выбивает из легких. Тело парализовано, тело оцепенело. Туман плещется во дворе, топорщится колотыми льдинами, обступает Рэма.
Голова Алика плывет, и двор дрожит, размывается. Алик слышит, как в подземелье Несса истошно вопит, он видит, как она отпихивает существо, кидается к саркофагу Рэма, тормошит его: «Отпусти его, отпусти. Ты видишь, он задыхается». А здесь Рэм задыхается, взмахивает мечом беспорядочно, лезвие рассекает плотный воздух и лунный свет, не причиняя вреда.
Палец Алика дергается, стальная стрела летит с крепостной стены во двор. Нет, не так… Не так, пожалуйста…
Хочется зажмуриться. Хочется вернуться назад, в подвал, сказать: я не готов.
Стрела летит медленно, можно заметить ее след в колеблющемся, будто морские волны, воздухе. Несса хлещет Рэма по щекам.
Раз…
Дэни отделяется от стены – в лунном свете тускло поблескивают длинные загнутые ножи.
Два…
Стрела царапает плиты, крошево песка и каменной пыли веером разлетается из-под ног застывшего Рэма.
Три…
Туман отхлестывает и тут же накрывает с головой – Рэм широко раскрывает глаза и рот, поднимается на цыпочки, тянется, видно, как дергается его кадык.
Четыре…
Алик стонет. Несса – там – воет, обхватывает Рэма за плечи, дергает, желая перевалить тяжелое тело через кромку саркофага. Люка толкает существо плечом. «Где они?» – «Они сражаются». – «Где?» – «Во дворе». Люка расцепляет сведенные судорогой пальцы Рэма, вынимает из них меч. «Ты не можешь… Ты не выбран…» – «Мне. Плевать».
Рэм пуст. Серая высохшая скорлупа, такая же, как остается от мертвых насекомых. Туман отползает – пустой панцирь не может его интересовать. Алик не чувствует, как лопается кожица закушенной губы. Запястье пульсирует горячей болью, на ленте выступают бурые круглые пятна – как замерзшие зимние ягоды. Алик вкладывает в арбалет новую стрелу. И когда снова поворачивается к дороге, когда упирается коленом в зубец крепостной стены и видит врага, – он готов.

URL
22:45 

Санктум - IV

Совсем близко, над Санктумом, гремит гром. Если будет ливень, если ветер, который уже сейчас заунывно свистит в щербинках камней, усилится – это спасет их.
Внизу кричит Дэни:
– Люка… Люка, сюда. Ворота…
Алик медленно выдыхает – он спокоен. Он чувствует странный запах – утреннего намокшего от росы леса. Запах пробивается сквозь плотную пленку другого – из подземелья: тяжелого, сладкого. Ноги Алика до щиколоток тонут в вязком серо-синем тумане. Снизу, с дороги, – прямо на него смотрят глаза. Они такие же, как у существа: в них нет ни злости, ни ненависти, ни азарта сражения. Ничего. От их взгляда тело немеет, и миг спустя Алика переполняет животная тоска – до желания скрести камень, выть, метаться. Тоска полного одиночества. Их покинули, их оставили, как детей, – самим искать дорогу, самим выбирать. Вифлеемская звезда потухла.
Мама… не проснулась. Алик рычал, лупил ладонями по пыльному, расчерченному светом полу. А солнечные зайчики думали, что это игра, они подскакивали, дрожали и разбегались в разные стороны. Он остался один. Ему хотелось устроиться рядом, закрыть глаза, дождаться, когда за ним придут Они. Так было бы лучше. Какая разница? «Иди, Алик. Только не останавливайся. Иди». Ради чего?
Теперь он знает.
Алик, всхлипнув, сжимает зубы и отпускает крючок.
Ветер бьется в стены Санктума – каждая волна крепче другой. Пыль забивает глаза, и они начинают слезиться. Палец на спуске онемел, тупая боль растекается по запястью. Алик слышит треск ворот и звон металла. Он живет в бесконечном, узнаваемо-привычном: выхватить стрелу, вложить, закрепить, натянуть, выпустить.
Санктум сопротивляется. Туман рвется, ошметками повисает на зубьях крепостной стены, собирается клубами в углах, откатывается вниз по дороге.
Натянуть, выпустить стрелу. Пес, захлебываясь, визжит – снова и снова, без конца. Вытянуть стрелу, вложить… Замешкаться.
«Возвращайся, Алик. Вам надо уходить». У существа печальный голос – в нем совсем нет триумфа. В нем вообще нет ничего, кроме сожаления.
Возвращайся… Небо над Санктумом не становится светлее – оно все тот же плотный, черный панцирь, то и дело пронизываемый стальными изогнутыми молниями. Алик сжимает губы, качает головой.
«Еще не все».
«Никогда не будет все».
Голубоватый росчерк прошивает арку ворот совсем рядом – каменная пыль брызжет во все стороны, огнем опаляет лицо Алика. Кажется, что Санктум раскалывается, как земляной орех.
«Быстрее. Ты должен вывести остальных».
Алик проводит рукой по лицу – на пальцах остается кровь.

Грохот эхом звенит в голове Алика. Он не слышит больше ничего. Моргает, инстинктивно поджимается, отпихивает от себя руки Люки. Губы Люки шевелятся, ладонь поднимается и резко опускается. Как молния и гром – одно следует за другим – по скуле тут же растекается жар. И Алик не уверен, что не придумал его. Он просто должен быть.
В подвале пахнет рассветом – ни следа того тягучего аромата трав, как будто ветер ворвался в Санктум. Как будто Санктум и правда лопнул. Алику страшно от этой мысли: что будет с ними? Куда – им – дальше?
Существо всовывает в руки Нессы сверток, толкает ее к темной лестнице.
– Это поможет видеть врага. Но нельзя сжигать больше, чем я сказала тебе.
Несса кивает и мотает головой – попеременно:
– Рэм…
– Ты должна заботиться о них. Убила его – сохрани других.
Несса съеживается, тонко, противно скулит. Этот звук, нарастая, колотится в затылке Алика. От него ноют зубы и, как туман из низин, поднимается ярость.
Алик не смотрит на труп Рэма. Санктум позаботится о нем. Санктум, возможно, – лучшая из могил.
Алик прижимает ладонь к щеке, а когда отнимает пальцы – сердце замирает, пропуская удар: крови нет. Нет и следа плеснувшей в лицо волны осколков. Нет той, неудивившей, своей, одежды. Есть та, в которой он спустился в подвал. И арбалет, не кажущийся сейчас ни летучей мышью, ни продолжением тела, – всего лишь оружие, давящее на плечи.
Существо – маленькое, тонущее в своих встопорщенных мехах – слабая, родившаяся до срока зверушка, пытающаяся отогреться теплом материнского бока.
– Ты идешь с нами.
Разве может быть иначе? Если они вместе? Если внутри нее уже, наверное, растет их маленький? Сейчас он может быть не больше яблочного семечка – но это пока. И защищать ее – это значит защищать и его.
Существо медлит, смотрит на Люку, потом на не произнесшего ни слова Дэни и снова на Алика.
– Я…
Алик хватает существо за руку, он держит крепко влажную холодную ладонь и тянет за собой, через порог.
– Вещи. Я заберу вещи. Идите к воротам, – Люка несет меч, завернутый в шелковое белое покрывало. Меч кажется продолжением его длинного тела – он подходит Люке, пожалуй, больше, чем Алику – арбалет.
– Ты – как и они…
Существо давит на запястье Алика, и Алик замолкает. У них будет время на вопросы.
Люка догоняет их во дворе. Алик на ходу перехватывает рюкзак. Небо над Санктумом низкое и черное – ни одного просвета, прочный плотный купол-плита, который вот-вот раздавит замок. Донжон крепкий, он выстоит какое-то время, отсрочит гибель, а капелла удержит небо своей островерхой крышей или проткнет шпилем, распорет темноту, как живот беременной, позволяя рассвету вывалиться вместе с лилово-багровыми внутренностями. Алик вытягивает из перевязи на бедре нож. Сейчас он верит ему больше, чем арбалету. Несса бежит, спотыкаясь, вцепившись в рукав куртки Дэни. Она выбрала нового. И странно, что не Люку. Разве не Люка – тот единственный, кому можно – верить?
Двор Санктума пуст, и покосившиеся ворота заперты. Но арка над ними расколота, и правая половина сместилась, накренившись перекладиной виселицы.
– Не бойся.
Алик не уверен, боится ли существо, – она не дрожит и не плачет, но ее глаза кажутся огромными, может быть, все, что и видит он в темноте, – ее холодные глаза. Она ни разу не спотыкается и не замедляет шаг, как будто густая чернота воздуха ей ничуть не мешает. Но она дрожит – слышно, как стучат ее зубы.
– Мы выберемся и отдохнем.
Алик не знает, зачем им покидать Санктум. Но он чувствует. Что сделать это необходимо. Потому что сегодня они не победили.
Люка толкает плечом створку ворот, скрип дерева тонет в рокочущем громовом раскате – кажется, что даже земля под ними вздрагивает. И следом двор освещает белая вспышка молнии – у донжона, там, откуда они только минуту назад ушли. Камни сыплются вниз с балюстрады, шпиль скрипит, накреняясь.
Ворота поддаются, зацепив верхом арку – пыль – невесомая, как перемолотый сахар, кружится в воздухе, будто Санктум не хочет их отпускать и опускает последнюю, бессильную удержать кого-либо завесу.
Существо останавливается, мягко высвобождает руку. Алик тут же поворачивается, смотрит на нее – замершую прямо перед этой ничтожной, прозрачной завесой.
– Быстрее.
– Я не… не иду, Алик.
Если нужно – он подхватит ее на плечо, он протащит – сколько потребуется. Он может на время отдать рюкзак Люке. Он может… Подошва ботинка шуршит по плитам, отскальзывая назад.
– Я не могу.
Алик видит – так ясно, словно небо вдруг посветлело до прозрачно-серебристого – нити натянулись до предела. Их сотни, похожих на корни, тонких и ветвистых, толстых, как трубки, – держащих существо в Санктуме. Алик не знает, кто из них земля, а кто – растение. Он разберется с этим позже. А сейчас – нужно остаться с существом, чтобы…
Арка обрушивается в полной тишине. И потом – тоже – тишина не исчезает. Алик падает в нее, вперед, словно в туман, чувствует, как он сдавливает его, выцеживает каплю за каплей воздух. Он видит оседающую каменную пыль и шевелящийся на ветру мех – светло-серый, пушистый, и выглядывающую из него ладонь, похожую на мордочку притаившегося животного.
Алика выдергивают, держат, не позволяют рвануться вперед.
– Алик-Алик-Алик… стой…
Голос, продирающийся сквозь тишину. Люка оттаскивает его, перехватив поперек груди. Повторяет в самое ухо, как будто так Алик поймет быстрее:
– Успокойся… Сейчас я…
Алик видит, как опадают одна за другой нити, связывающие существо с Санктумом, – белесые, мертвые. И все же отпихивает от себя Люку, выталкивает из себя слова:
– Я сам. Мы вместе.
Она не дышит. А Алик даже не знает наверняка, нужно ли ей было прежде – дышать? Она пахнет совсем не как мертвые – грозой и еще травами – смутно, мелькнувшей и тут же спрятавшейся у основания сломанной шеи тенью. Летом, которое закончилось совсем недавно. Когда они шли вперед, не зная о ней и о Санктуме. Но она уже знала о них.
Санктум молчит. Гроза, так и не сумевшая родить дождь, утихает, глухо, мучительно стонет, отползает в низину, к дороге. Солнце выцарапывается из набухших черных туч. В бледном свете просыпающегося дня Санктум кажется ажурной тенью, придуманной, никогда не существовавшей на самом деле. И реальной можно назвать только главную башню в пенном кружеве резных зубцов – она высится на самом краю скалы надгробным памятником или путеводной звездой – кто знает? О нее равно легко разбиться и ориентироваться во мраке. Алик наклоняется и поднимает с земли неровный камешек.
– Нужно идти.
Арбалет будто оживает – черная, сложившая крылья летучая мышь – царапает плечо Алика, напоминая, в чем их предназначение.
Санктум исчезнет через сотню шагов, как только дорога повернет вправо, за скалу. Санктум лежит в правом кармане Алика – он всегда будет с ним.

















URL
02:25 

Комментарии






Дорога свободна. Переход на уровень "Оставить комментарий". Сделать это можно (и нужно) прямо в этом посте. Удачи)

Санктум

главная